The clinch

Дождь хлестал по стеклам «Академии бокса на Намсанхе» с таким ожесточением, будто хотел смыть ее с лица земли. Было уже одиннадцать вечера, их законное время тренировок подходило к концу. Зал был пуст, кроме них и ночного уборщика, лениво протиравшего шваброй пол в дальнем углу. Призрачное освещение и монотонный стук дождя создавали сюрреалистичную, почти интимную атмосферу. Они были на ринге. Снова. Джеб-крюк-апперкот. Снова и снова. Дыхание Мингю вырывалось тяжелыми клубами пара, смешиваясь с паром от дыхания Вону. Они уже не говорили. Общались взглядами, кивками, жестами. Странное, вымученное взаимопонимание, возникшее за неделю их вынужденного партнерства, висело между ними плотной пеленой. Мингю ловил себя на том, что уже не просто следит за командами Вону, а предугадывает их. Он видел, как напрягается мышца на шее Вону перед тем, как он скомандует смену ритма, как сужаются его глаза, когда он видит ошибку. Он изучал его. Так же, как Вону, несомненно, изучал Мингю. — Хватит, — наконец сказал Вону, опуская лапы. Его лицо было бледным от усталости, темные круги под глазами казались еще глубже. — На сегодня достаточно. — Еще один подход, — упрямо промолвил Мингю. Он не хотел останавливаться. Остановиться — значит вернуться в тесную, душную раздевалку. Остановиться — значит снова ощутить эту неловкость, это молчание, полное невысказанных мыслей. — Последний. — Ты устал. Ты делаешь одну и ту же ошибку, — голос Вону был безжизненным, лишенным обычной колкости. — Ты опускаешь левую руку после крюка. Каждый раз. Шону этим воспользуется. — Тогда покажи! — взорвался Мингю. Усталость, накопившееся напряжение, эта проклятая близость — все это рвалось наружу. — Вместо того чтобы констатировать, покажи, как это исправить! Вону вздохнул. Усталый, глубокий вздох. Он снял лапы и бросил их на пол. — Хорошо. Стань в стойку. Мингю послушался. Вону подошел к нему вплотную, нарушая все привычные границы личного пространства. Он стоял так близко, что Мингю чувствовал исходящее от него тепло, запах пота и чего-то еще, чистого и резкого — может быть гель для душа. — Рука, — тихо сказал Вону. Его пальцы — длинные, удивительно изящные для боксера — обхватили запястье левой руки Мингю. Прикосновение было холодным от пота и неожиданно мягким. Мингю вздрогнул, как от удара током. Все его тело напряглось. — Вот видишь, — голос Вону звучал прямо у его уха, тихо, почти интимно. — После удара ты расслабляешься. Мыщцы пресса, плечо… все. Рука падает. Вот так. Он легонько потянул руку Мингю вниз, демонстрируя уязвимость. Мингю замер. Он чувствовал каждую точку соприкосновения их кожи. Слышал его дыхание. Видел капли дождя на темных стеклах за его спиной. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Теперь, — продолжил Вону, его пальцы все еще сжимали запястье Мингю. — Ты должен держать ее здесь. Всегда. Особенно когда бьешь. Понимаешь? Мингю не понимал. Он не мог думать. Его мозг отказывался обрабатывать слова. Весь его мир сузился до этого прикосновения, до этого тихого голоса, до темных, сосредоточенных глаз Вону, смотрящих на него без тени насмешки или ненависти. Он видел, как взгляд Вону скользнул по его лицу, остановился на его глазах, на его полуоткрытых губах. И что-то в этом взгляде изменилось. Сосредоточенность сменилась… замешательством. Осознанием. Осознанием того, как они стоят. Как он держит его руку. Как близки их лица. Вону резко отпустил его запястье, как будто обжегся. Он отступил на шаг, нарушая возникшую между ними напряженную связь. Его лицо снова стало закрытым, но на щеках выступил легкий румянец. — В общем… вот так, — он произнес это резко, отводя взгляд в сторону. — Просто не опускай ее. Мингю молчал. Его рука, которую только что держал Вону, горела. В ушах стоял звон. Ярость, которую он так лелеял все эти годы, куда-то испарилась, оставив после себя лишь смятение и какую-то дурацкую, непонятную дрожь глубоко внутри. — Ладно, — наконец выдавил он. — Понял. Они молча собрали вещи и побрели в раздевалку. Дождь все не унимался, его стук по крыше был единственным звуком, нарушающим тяжелое молчание. В раздевалке было тесно и душно. Они раздевались, стараясь не смотреть друг на друга. Мингю чувствовал каждый звук — шелест ткани, звон замка от шкафчика, тяжелое дыхание Вону. Воздух был густым, насыщенным непроизнесенными словами и тем странным импульсом, что пробежал между ними на ринге. Мингю потянулся за полотенцем на верхней полке, как вдруг острая, знакомая боль в боку заставила его застонать и резко выпрямиться. Он замер, скрипя зубами, ожидая, когда спазм отпустит. Вону, уже почти одетый, обернулся на этот звук. Его взгляд упал на Мингю, на его напряженное от боли лицо. — Снова? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Была… обычная констатация. — Ничего, — буркнул Мингю, отворачиваясь. — Само пройдет. Он услышал шаги. Вону подошел к своему шкафчику, что-то в нем порылся и вернулся. В его руке был тот самый спрей, обезболивающий, что Мингю упоминал несколько дней назад. — Дай-ка, — сказал Вону тихо. Мингю смотрел на него, не понимая. — Что? — Повернись. Я помогу. Сам ты туда не достанешь как следует. Это было уже слишком. Слишком много. Комплименты на ринге. Прикосновения. А теперь это? Забота? От Чон Вону? — Не надо, — резко сказал Мингю. — Я справлюсь. — Не справишься, — так же резко парировал Вону. Его глаза вспыхнули знакомым огнем упрямства. — Ты всю тренировку ходил перекошенный. Завтра будешь еле двигаться. Это не героизм, Мингю, это глупость. Повернись. Они стояли друг напротив друга, грудь к груди, как в былые дни вражды. Но на этот раз между ними висела не ненависть, а нечто совершенно иное. Напряжение было густым, почти осязаемым. — Я сказал, не надо! — голос Мингю прозвучал громче, чем он планировал. В нем слышались паника и злость. Злость на себя, на свою слабость, на Вону за то, что он это видит. — А я сказал, повернись! — Вону не отступал. Его рука с баллончиком была сжата в кулак. Их взгляды скрестились, полные вызова. И что-то в этом взгляде, в этой привычной, почти ритуальной конфронтации, стало последней каплей. Годы накопленной ярости, раздражения, невысказанного сексуального напряжения, странного любопытства и этой новой, пугающей близости — все это смешалось и взорвалось. Не думая, движимый слепым импульсом, Мингю рванулся вперед. Но это был не удар. Это было нечто иное. Он схватил Вону за плечи, сжал их с такой силой, что кости затрещали, и резко прижал его к холодным металлическим дверцам шкафчиков. Звонкий удар эхом разнесся по пустой раздевалке. Вону ахнул от неожиданности, его глаза расширились. Баллончик выпал из его руки и покатился по полу. — Что ты… Мингю, отпусти! Но Мингю не отпускал. Он держал его, впиваясь пальцами в его плечи, тяжело дыша ему в лицо. Он видел испуг в его глазах, сменившийся гневом, видел, как быстро бьется пульс на его шее. И он видел что-то еще. Что-то, что заставило его кровь застыть, а потом ударить в виски с новой силой. Он наклонился. Он не знал, зачем. Он не думал. Он просто… сделал это. Его губы грубо прижались к губам Вону. Это был не поцелуй. Это было столкновение. Взрыв. Выплеск всей той неистовой энергии, что копилась между ними годами. Это было жестко, стремительно и отчаянно. Вону замер на мгновение, абсолютно ошеломленный. Его тело напряглось под руками Мингю. Затем раздался глухой стон — протеста, ярости, чего-то еще — и он начал вырываться. Его руки уперлись в грудь Мингю, пытаясь оттолкнуть его. — Отстань! Дай… отпусти! — его слова были глухими, приглушенными губами Мингю. Но Мингю не слушал. Он только сильнее впивался в его губы, в его тело, чувствуя, как мир сужается до этого момента, до этого вкуса — соли, железа и чего-то неуловимого, что было чисто Вону. Он ждал ответного удара, ожидал, что Вону вгонит ему кулак в солнечное сплетение. Он почти желал этого. Но удара не последовало. Внезапно сопротивление Вону исчезло. Его тело, бывшее напряженной струной, обмякло. Руки, упиравшиеся в грудь Мингю, разжались. И тогда… тогда случилось нечто немыслимое. Его губы начали отвечать. Сначала неуверенно, почти неощутимо. Затем с большей уверенностью, с той же яростной, отчаянной интенсивностью, что двигала Мингю. Это был не поцелуй примирения. Это была еще одна форма боя. Глухая, жестокая, захватывающая дух борьба за кислород, за контроль, за последнее слово. Они дышали друг в друга, их тела прижимались к холодному металлу шкафчиков, их руки цеплялись за скользкую от пота кожу. Это было ужасно. Это было прекрасно. Это было самое честное, что происходило между ними за все три года. Наконец, им обоим перехватило дыхание. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, с расплывшимися зрачками, с губами, распухшими от грубого прикосновения. Мингю все еще держал Вону за плечи, а пальцы Вону впились в его предплечья. Они смотрели друг на друга в ошеломленном, ужасающем молчании. На их лицах читался один и тот же вопрос: Что, черт возьми, только что произошло? Первым опомнился Вону. Его лицо исказилось маской чистого, неподдельного ужаса. Он резко оттолкнул Мингю, с силой, которой тот не ожидал. — Не… не смей… никогда… — его голос сорвался на хриплый шепот. Он вытер рот тыльной стороной ладони, смотря на Мингю с таким отвращением, что тому стало физически больно. Затем он развернулся, схватил свою сумку и, почти бегом, не оглядываясь, выскочил из раздевалки. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, оставив Мингю в одиночестве посреди ярко освещенной, пустой комнаты. Мингю медленно сполз по дверце шкафчика на пол. Он сидел на холодном кафеле, прислонившись головой к металлу, и смотрел в пустоту. Его губы горели. Его тело дрожало. Его мир, который всего несколько минут назад был простым и понятным — ринг, противник, победа, — рухнул, разбившись на миллионы острых, не поддающихся расшифровке осколков. Он поднял дрожащую руку и прикоснулся к своим губам. Они все еще помнили давление, вкус, ярость. «Что я наделал?» — пронеслось в его голове. Но это был не единственный вопрос. Другой, более тихий, более страшный, шептал из самой глубины его существа: «И почему… почему это чувствовалось так, как не должно было?» Снаружи продолжал лить дождь. Монотонный, безучастный, смывающий всё. Но он не мог смыть то, что произошло здесь. Никогда.