The clinch

Финал висел над ними как дамоклов меч. Оставалось три дня. Три дня до того, как они выйдут на ринг не как партнеры по несчастью, а как противники. Это знание витало в воздухе «Академии бокса», делая каждую тренировку еще более напряженной и сюрреалистично тихой. Тренер Ким, казалось, смирился с их ледяным молчанием. Он больше не заставлял их работать в паре. Они занимались параллельно: Мингю — с одним из спарринг-партнеров, Вону — с другим. Но даже на расстоянии они чувствовали присутствие друг друга, как два магнита, отталкивающиеся одноименными полюсами. Мингю пытался злиться. Он пытался ненавидеть. Он пересматривал записи старых боев Вону, выискивая слабости, чтобы разжечь в себе привычную неприязнь. Но вместо этого он видел изящную работу ног, безупречный джеб, холодную, расчетливую тактику. И он восхищался. Ненавидя себя за это восхищение. Он видел, как Вону истощает себя на тренировках. Тот работал до седьмого пота, до изнеможения, как будто пытался физической болью заглушить что-то внутри. Его лицо стало еще более осунувшимся, глаза — еще более темными и глубокими. Иногда, между подходами, он прислонялся к канатам, закрывая глаза, и его лицо на мгновение искажалось маской полного изнеможения — не физической, а душевной. И Мингю больше не мог этого выносить. Это случилось после особенно изматывающей тренировки. Зал уже пустел. Мингю вышел из душа и направился к своему шкафчику. Вону уже был там, сидел на скамейке, склонившись вперед, с полотенцем, наброшенным на голову. Его плечи были напряжены, а дыхание — чуть слышным, прерывистым шепотом. Он не плакал. Нет. Он просто… сидел. Потерянный и разбитый. Мингю замер. Старая злость, обида, желание задеть — все это улетучилось, оставив после лишь щемящую, невыносимую тяжесть в груди. Он видел не своего заклятого врага. Он видел человека, который сражался с демонами, куда более страшными, чем любой противник на ринге. Он не думал. Действовал инстинктивно. Он подошел к своему шкафчику, достал оттуда две бутылки с изотоническим напитком — свою и запасную. Затем подошел к Вону и молча поставил одну из бутылок на скамейку рядом с ним. Вону вздрогнул, как от удара током. Он резко выпрямился, сдергивая полотенце с головы. Его глаза, широко раскрытые и испуганные, уставились на бутылку, затем на Мингю. — Что тебе нужно? — его голос прозвучал хрипло и устало. — Пей, — коротко сказал Мингю. Он не сел. Просто стоял рядом, глядя куда-то в стену над головой Вону. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо за комплимент, — язвительность Вону прозвучала ровно, без обычной остроты. — Это не комплимент. Это констатация факта, — Мингю повернулся к нему. Он старался, чтобы его голос звучал нейтрально, без прежней агрессии. — Ты себя загнал. Так нельзя. Финал на носу. Вону с горькой усмешкой покачал головой. — И что, теперь ты мой тренер? Или личный диетолог? — Нет, — Мингю вздохнул. Он устал. Устал от этой войны. — Я просто… партнер. По несчастью. Он наконец опустился на скамейку, но оставил между ними дистанцию в полметра. Он открутил крышку своей бутылки и сделал большой глоток. Действовал медленно, демонстративно не представляя угрозы. Вону смотрел на него с подозрением, словно ожидая подвоха. Но в глазах его, помимо страха и усталости, мелькнуло любопытство. — Что это за игра, Мингю? — спросил он наконец, тихо. — Никакой игры, — честно ответил Мингю. Он смотрел на бутылку в своих руках. — Я просто… устал. От этих слов в воздухе что-то переменилось. Напряжение не исчезло, но его острота притупилась. Словно кто-то наконец признал очевидное: они оба были измотаны до предела. Не только физически. Вону медленно, почти нерешительно, потянулся к бутылке. Его пальцы коснулись пластика, затем обхватили его. Он не пил. Просто держал. — Устал от чего? — его вопрос прозвучал не как вызов, а как искреннее, усталое любопытство. Мингю фыркнул. — От всего. От этой дурацкой академии. От твоего молчания. От того, что приходится делать вид, будто ничего не произошло. — Он рискнул посмотреть на Вону. — От того, что мы должны ненавидеть друг друга, когда на самом деле… Он запнулся, не в силах договорить. Что они чувствовали на самом деле? Он и сам не знал. — Когда на самом деле мы идеальные партнеры? — горько закончил за него Вону. Он наконец открутил крышку и сделал небольшой глоток. — Да. Ирония судьбы. Они сидели в тишине несколько минут. Неловкой, но уже не такой враждебной. — Я не хотел тебя пугать, — вдруг сказал Мингю. Слова дались ему тяжело. — Тогда. В клинче. И… раньше. Вону закрыл глаза. — Я знаю. — Просто… ты всегда такой контролирующий. Всегда такой… недоступный. И я… — Ты хотел пробить эту стену, — тихо закончил Вону. Он говорил не глядя на него, уставившись в пол. — Потому что ты — как бульдозер. Если видишь стену, ты идешь и ломаешь ее. Не думая, что за ней. — А что за ней? — спросил Мингю, и его голос прозвучал почти как шепот. Вону медленно повернул голову и посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. Впервые за долгие дни. В его темных, глубоких глазах была усталость всего мира. — Ничего героического, Мингю. Ничего, что могло бы тебя заинтересовать. Просто… человек. Который очень боится. «Боится». Это слово повисло между ними. Оно было таким простым и таким емким. Оно объясняло все. Его холодность. Его контроль. Его панику. — Чего? — не удержался Мингю. — Всего, — Вону горько усмехнулся. — Проиграть. Выглядеть слабым. Не оправдать ожиданий. Позволить себе… чувствовать. — он замолчал, снова уставившись в пол. — Быть не таким, как все. Мингю слушал, и кусочки пазла начинали складываться в единую картину. Вону не просто скрывал их поцелуй. Он скрывал себя. Всего себя. И Мингю своим напором, своей грубой силой, своей «ошибкой» едва не разрушил все его тщательно выстроенные защиты. — Мне жаль, — сказал Мингю. И это была не просто формальность. Это было искренне. Вону кивнул, не глядя на него. — Я знаю. Он допил свою бутылку и поставил ее на пол. — Нам нельзя этого делать, — сказал он тихо. — Нам нельзя говорить об этом. Думать об этом. После финала… после финала мы разойдемся. Каждый своей дорогой. И забудем. Мингю посмотрел на его профиль, на напряженную линию скулы, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на бледную кожу. И он понял, что не хочет забывать. Что не может. — А если я не хочу забывать? — рискнул он спросить. Вону резко обернулся к нему, и в его глазах снова мелькнула паника. — Должен! Мы оба должны! — он встал, его движения снова стали резкими, порывистыми. — Это единственный выход, Мингю! Иначе… иначе все разрушится. Все, к чему мы шли. Ты это понимаешь? Мингю понимал. Конечно он понимал. Финал. Титул. Будущее. Все это висело на волоске. Один неверный шаг, одно неосторожное слово — и все могло рухнуть. Но он также смотрел на Вону, который стоял перед ним, дрожа от эмоций, и видел не противника. Он видел человека, которого, как он начинал подозревать, он… чего? Не ненавидел. — Ладно, — тихо сказал Мингю, поднимаясь. Он не хотел снова его пугать. — Забудем. До финала. Он видел, как плечи Вону расслабились от облегчения. — До финала, — кивнул он. Они молча собрали вещи. Молча вышли из раздевалки. Но на прощание, уже у выхода, Вону задержался. Он не смотрел на Мингю, его взгляд был устремлен в ночь за стеклянной дверью. — Спасибо, — произнес он так тихо, что Мингю еле расслышал. — За напиток. И прежде чем Мингю успел что-то ответить, он вышел, растворившись в темноте. Мингю стоял один в пустом холле академии. В груди у него было странное, теплое и одновременно щемящее чувство. Они не помирились. Они не обнялись. Они просто… перестали стрелять друг в друга на время перемирия. Но это перемирие что-то изменило. Стена дала трещину. И сквозь нее проглядывало нечто такое, что пугало Мингю гораздо больше, чем любая ненависть. Что-то нежное. Что-то хрупкое. Что-то, что могло быть уничтожено одним неверным движением. Он вышел на улицу. Ночь была прохладной и ясной. Он задрал голову и посмотрел на звезды. До финала оставалось три дня. Три дня до того, как они снова станут врагами. Три дня этой хрупкой, зыбкой тишины. И впервые за долгое время Мингю почувствовал не яростное нетерпение перед боем, а тихую, непонятную грусть.