Сибирский цианантус

Летом грешим, а зимою казнимся. Впервые ступив на эту землю, Хёнвон понял, что она здесь твёрже, чем где-либо ещё. Крепкие подошвы берцев стучали по заледеневшей обочине, а холодный сибирский ветер пробирался к рукам через перчатки. Хёнвон выдохнул и сунул руки в карманы, продолжая идти по толстому льду. Крыша станции Териберки светилась под солнцем. Хёнвон стоял у края платформы. Недавно он смылся из душной московской студии, измученный и полный тоски по Арктике. Мороз пронизывал до костей; вдыхая и выдыхая, Хёнвон каждый раз будто молол в горле стеклянную крошку. Он весь продрог, хотя его пуховик был довольно плотным. Прищурившись, он смотрел на белый пар, поднимавшийся с конца путей. Это был следующий поезд, идущий в сторону севера. А на соседнем пути в этот момент, охнув, словно испускающий дух старик, остановился другой поезд. У дверей вагонов началась давка. Несколько проводников в синей форме скинули лестницы, и какой-то человек тут же сошёл с поезда. Его пошатнуло, и он чуть не повалился на замёрзшую твёрдую землю. Он крепко держал на спине большой этюдник. Выровнявшись, он поднял голову, и шарф скатился на шею, показывая Хёнвону лицо, которое он, как уже думал, давно забыл. Лицо Ли Минхёка. Время, кажется, остановилось. Эти черты были по-прежнему изящными — годы лишь отполировали их, сделав острее, посадив глаза глубже. Но выражение во взгляде осталось таким же дерзким, хоть в него и вмешивалось сейчас раздражение от унижающей обстановки. А этот пёстрый, уже полинявший шарф у него на шее — его на каком-то базаре почти задаром купил Хёнвон. Теперь видеть Минхёка в этом шарфе было чем-то просто не соответствующим реальности — гораздо ближе к мечтам о прошлом. Хёнвону хотелось развернуться и забежать в вагон, однако обе его ноги будто вмёрзли в платформу. Чёрт его дёрнул потащить чемодан дальше по замёрзшей твёрдой земле, издававшей гулкое эхо. Прямо к той фигуре. — Какая удача, — голос Хёнвона из-за холодного воздуха звучал сухо. — Мастера Ли сослали на окраину знакомиться с жизнью? Или опять из галереи выкинули и теперь некуда идти? Слова обрушились осколками льда и разлетелись по земле. Минхёк медленно обернулся. На его лице не было злости или обиды — была только крайняя усталость. — Куда уж мне до Фотографа Че, который притащился из тёплой студии сюда, в мороз, за вдохновением? Похоже, ваша бесконечная работа со снимками не приносит плодов. Его взгляд скользнул по тяжёлому чемодану у ног Хёнвона. — Сбежать решил? В ответ у Хёнвона ничего не нашлось — он уставился на до смешного большой этюдник у Минхёка на спине. — Ты этот кусок гроба взял, чтобы съехать на нём с горы? Хёнвон кивнул в сторону автомагистрали, покрытой снегом. — Баренцево море, — голос Минхёка был спокойным, словно они обсуждали что-то совсем привычное. — Мне нужно туда. Друг сказал, там водятся кашалоты. — Пешком? — Хёнвон усмехнулся, укутывая рот в белое облако пара. — С этой бандурой на спине? Ты хоть знаешь, сколько километров дотуда? Мы столько лет не виделись, Минхёк, и ты за это время, похоже, сошёл с ума. Минхёк чуть наклонил голову и задал встречный вопрос тоном, который уже бог знает как давно вызывал в Хёнвоне и злость, и нежность: — Просто решил поехать и всё — обязательно ведь какой-нибудь добрый человек по дороге встретится, правда? Его взгляд лёг на лицо Хёнвона, намеренно провоцируя. Между ними повисло молчание; только ветер гудел по платформе. Хёнвон вдруг нагнулся и поднял свой чемодан — так резко и грубо, словно собирался с ним драться. — Считай, тебе повезло, — проговорил он мрачно и быстрыми шагами двинулся к покрытому грязным снегом пустырю за станцией. Там одиноко стоял его старый джип. — Садись, — он открыл дверь. — А то замёрзнешь здесь насмерть, и никому твой труп будет не нужен. Двигатель послушно взревел, просыпаясь. Джип поехал по замёрзшей грязи и остаткам снега и поехал в бескрайнюю белую равнину. По обеим сторонам дороги была необъятная пустыня; низкие кусты были полностью засыпаны снегом. Чёрная тайга, видневшаяся вдалеке, казалось, окаймляла землю неровной линией. Небо было гнетуще серым, давило, низко нависая над ними, и время от времени перед глазами мелькали крохотные снежные хлопья, которые, падая, лепились к лобовому стеклу. В машине пахло бензином и старой кожей; это была отвратительная смесь. Минхёк вжался в переднее пассажирское, опустив голову к холодному окну, и закрыл глаза. Его огромный этюдник лежал сзади, втиснутый в и без того тесное пространство. Он высился, похожий на настоящий гроб. Колёса переминали промёрзшую землю; этот монотонный звук почти убаюкивал. Хёнвон крепко держал руль, вглядываясь в дорогу, которая, казалось, не имела конца. И наконец он заговорил: — Ну доберёшься ты до Баренцева моря, посмотришь на этого кита… — он замолк, подбирая слова. — А дальше что? Денег на обратный билет у тебя нет. Заселиться тут некуда. Что ты собрался делать, как возвращаться? Минхёк ответил не сразу. Он медленно открыл глаза и ещё некоторое время пялился на однообразные пейзажи за окном. Голые ветви были густо покрыты инеем; ряды берёз стояли неподвижно, и их белые стволы напоминали молчаливую похоронную процессию. Потом с его стороны наконец послышалось тихое: — Я не планирую возвращаться. Хёнвон крепче перехватил руль и бросил взгляд на сидевшего рядом Минхёка. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а на уголках рта застыла непонятная Хёнвону улыбка. В ней не было тепла, как и во всём, что они проезжали. Через несколько дней они стояли на полуразрушенном порту Мурманска. Мутные волны хлопали по набережной, покрытой сосульками. Над головой, издавая резкие крики, кружили огромные морские птицы. Старое неповоротливое судно пыхтело своим гудком; пассажиры, которых можно было пересчитать по пальцам, торопились на борт. Хёнвон пытался укутаться покрепче и поглядывал на Минхёка — тот вдруг молча зашагал к окошку кассы. Морской ветер принёс, рассыпая, его голос: — Два билета, пожалуйста. Видавший виды корабль держал путь ещё дальше в море. Палуба была полностью открытой, и ветер, не встречая никакого сопротивления, бил прямо в лицо. Как бы Хёнвон не кутался в колючий плед, зубы продолжали стучать от холода. А Минхёку как будто вообще холодно не было. Он стоял у края борта с прижатым к ногам этюдником и смотрел в северное море совершенно влюблёнными глазами. — На, — Хёнвон подошёл в какой-то момент, чтобы пихнуть Минхёку в руки такой же шершавый плед. Тот взял его, а потом что-то осторожно поднял из щели в промёрзшей палубе. Это был крошечный синий цветок. Стебель у него был тонкий, почти прозрачный, а лепестки ярко выделялись благодаря своему глубокому синему цвету. — Смотри, — Минхёк поднёс цветок к чужим глазам. — Цианантус в Сибири. Хёнвон застыл в удивлении. Он помнил этот цветок. Давным-давно они снимали тесную нору, и там Минхёк отыскал потрёпанный ботанический атлас. Там была фотография похожего цветка. — Так странно, что подобная нежная вещица лежит на замёрзшей земле на краю света. Хёнвон, погрузившись в воспоминания, ответил что-то невнятное. Сейчас на палубе этот глубокий синий цвет казался нереальным. Хёнвон протянул руку. — Как… он мог здесь оказаться? — Кто знает, — Минхёк легонько его руку оттолкнул. — Заплутал, наверное… или решил, что здесь его место. Минхёк осторожно вложил цветов между страниц маленькой записной книжки, которая всегда была с ним. Быстро спускалась ночь. Их судно будто погрузилось в море, и вокруг стало темно. Но далеко на горизонте появилась тонкая полоска зелёного света. Она постепенно делалась ярче, струясь по пустому ночному небу и примешивая к зелёному цвету контрастный с ним пурпурно-красный. Это светлое пятно напоминало разлитую краску, которая впитывалась в небо и проникала в космос. Хёнвон задрал голову, не обращая внимание на боль в шее. Руки сами потянулись к вечно висевшему на груди фотоаппарату, но ничего не нащупали. Хёнвон вспомнил, что ловить мир через объектив ему давным-давно надоело. Он опустил руки и продолжил смотреть. Эта чистейшая необъятная красота почти лишала дара речи. Минхёк встал рядом, так же вперив взгляд в небо. Мерцающий свет северного сияния играл на его лице — но он не стал тут же доставать этюдник, повинуясь старой привычке. Этюдник по-прежнему стоял у его ног, подобно оставленному гробу. — Не хочешь зарисовать? — спросил, не удержавшись, Хёнвон, опустив глаза к так и не открытому этюднику. — Когда ещё раз увидишь такое… На лице Минхёка вдруг стало заметно меньше света. Он медленно опустил голову, чтоб взглянуть на этюдник, и дёрнул уголками губ. Эта секундная улыбка будто вышла из ледяной воды; от неё ощутимо веяло холодом. Минхёк не смотрел на Хёнвона. Его голос был таким тихим, что казалось, его могло рассеять ветром. — Последнюю в своей жизни картину я уже давно написал. После полуночи Хёнвон ушёл спать в трюм — но его разбудило сильным толчком. Глаза Минхёка изумительным образом светились в темноте. — Поднимайся! Скорее! — его голос был хриплым и странно энергичным. Ничего толком не объяснив, Минхёк потащил его за руку. Так Хёнвона вытянули за дверь. Колючий ветер мгновенно смахнул с него сонливость. На палубе не было ни души — только ветер свистел в металлических тросах, словно воющий призрак. Всё было накрыто ночной темнотой. Минхёк потянул Хёнвона к краю борта и показал вниз, где плескалось глубокое море. — Смотри! Смотри-и! — его голос прерывался из-за ветра, но Хёнвон всё равно слышал его восторг, который едва можно было выразить словами. В начале он едва ли мог разглядеть что-то. Был только плеск волн и вой ветра. Но потом он начал различать на краю освещённой зоны нереально огромную тень, медленно катящуюся на глубине. Водную гладь с грохотом разрезала большая голова. В холодное ночное небо взлетел столб пара, и они услышали долгий низкий звук, похожий на гудок поезда. Это был кашалот. Прямо перед ними. Он напоминал огромный остров из какого-нибудь сна. Хёнвон тихо выдохнул и почему-то потянулся рукой к Минхёку. Тот крепко вцепился в мёрзлые перила, чуть наклонившись вперёд, словно хотел слиться с окружающей темнотой. Его профиль освещался тусклым фонарём и был обращён к необъятному морю. Ветер хлестал по палубе ледяными плетями. Хёнвон был одет легко и теперь дрожал, замёрзнув до костей, и Минхёк, нескоро заметив это, повернул к нему голову. Не сказал ничего — только вытянул руки и почти втащил Хёнвона в трюм. — Возвращайся, ложись обратно! — его голос разбрасывало ветром. Хёнвон неровно шёл вперёд, подталкиваемый сзади. Из-за мороза и появившейся из ниоткуда усталости у него не было сил препираться. Он туго укутался в воротник, сжав плечи, и в последний раз посмотрел со спины на фигуру, стоявшую у края борта перед морем. А потом ноги сами вернули в тесную комнату в трюме. Хёнвон закрыл глаза — может, потому что сильно устал за день, — провалился, словно под воду, в неспокойный сон. Неизвестно, сколько прошло времени прежде, чем шум, становившийся всё громче и громче, приближаясь, вдруг ворвался к нему, словно волна холодной воды. Но это были не волны и не ветер — это были голоса. Суматоха и испуганные крики мешались с грохотом падающих предметов и громкими приказами экипажа на русском. Хёнвон рывком сел на постели; сердце выпрыгивало из груди. Выбежав за дверь, он оказался среди хаоса, воцарившегося на палубе. В темноте, пересекаясь, метались лучи карманных фонариков, похожие на паникующих духов. Шум ветра, крики людей и грохот корабельного двигателя смешивались в одно. — В чём дело? — Хёнвон поймал ближайшего члена экипажа и спросил на неуверенном русском. Моряк вырвался и ответил сбивчиво, указывая на, казалось бы, спокойное море: — Человек… человек за бортом! В этот момент Хёнвону показалось, что вся кровь в теле прилила к голову. С видом сумасшедшего он бросился туда, где разговаривал с Минхёком. Там было пусто — гулял только холодный морской ветер. Этюдник Минхёка стоял на месте, похожий на крышку гроба, а на нём лежал цветок. Это был сибирский цианантус. Под прыгающими лучами света синие лепестки раскрывали свою таинственную и хрупкую красоту. Хёнвона качнуло. Он бросился вперёд и дрожащими пальцами расстегнул пряжку этюдника. Тяжёлая доска упала вперёд, освобождая запахи краски и скипидара. Внутри был только один лист. Та самая давно завершённая последняя в жизни картина. На ней был большой кит в окружении тёмно-синей воды. Это был океанариум, и по краям виднелись нечёткие силуэты людей. Хёнвон помнил этот день. Это было ужас как давно — до того, как у них всё начало разваливаться. Хёнвон помнил, как жаловался на блики от стекла, а Минхёк долго-долго всматривался и молчал. В правом нижнем углу картины, уже высохшая, виднелась знакомая подпись и крохотная дата. Хёнвон понял, что это был за день, — это было тем летом, когда они расстались. Всё это время картина покоилась в этюднике. Путающиеся крики, режущие слух свистки и топот — всё, казалось, пропало под толстым слоем, стало далёким и едва различимым. Осталась только безмолвная картина, от которой лопались перепонки и рвалось сердце. Грубым движением Хёнвон закрыл этюдник; удар столкнувшихся деревянных стенок для него был громче криков вокруг. А сибирский цианантус с его хрупкой синевой остался лежать на промёрзшей палубе, чуть дрожа и будто беззвучно вздыхая. К краю борта Хёнвона не тянуло. Он обнял огромный этюдник, похожий на давно заготовленный гроб, и медленно пошёл к носу, где было ещё темнее. Ветер хлестал его, трепал на нём лёгкую одежду, словно пытаясь сорвать. Хёнвон согнулся, защищая этюдник своим телом, и продолжал идти вперёд. И наконец добрался до самой передней части. Внизу плескалось море, которое борт разбивал в пену. Впереди был только густой мрак. Хёнвон опустил голову, снова взглянув на этюдник. На ветру картина, до этого лежавшая там, казалось, наконец смогла дышать. Хёнвон медленно вынул блокнот из внутреннего кармана и, раскрыв на пустых листах, сделал то, чему даже сам не смог бы найти объяснение. Он осторожно достал картину и взял в руки вместе с белой бумагой. И поднял их, чтобы, собрав все свои силы, бросить всё это за борт, в темноту. Бумага тут же закрутилась на ветру, словно испуганная стая белых птиц. Словно разорванное в клочья похоронное знамя. Листы летели и кружились. Некоторые взмывали к небу и пропадали в темноте — но большую часть поглотило морской водой и разбивало волнами о лакированную поверхность борта. Море восприняло всё это спокойно, и скоро не осталось никаких следов. В этюднике было пусто — остались только шероховатые доски внутренней рамы, стонущей на ветру. Хёнвон стоял неподвижно, держа в руках этот пустой гроб. Вновь раздался корабельный гудок. Он был похож на горестный вопль — может, провожавший того, кто скрылся под водой, а может, объявлявший о продолжении пути. Хёнвон упорно всматривался в темноту, которая становилась гуще и гуще, словно надеялся увидеть кита, который унёс душу, бесшумно ныряя всё глубже в холодную воду. Там не было света, не было картин, не было цветов — только низкие песни китов в необъятной тишине, уходившей в ничто. От ветра болели глаза. Хёнвон вглядывался вперёд — но впереди была только тундра в полярной ночи, такая же холодная бесплодная земля. А за его спиной, в укрытом от глаз углу, синие лепестки взлетели с порывом ветра и, закружившись, упали в море, чтобы исчезнуть.