Связанные коронами👑

Ночь ещё не дожжена до конца, когда рёв рогов перекатывается над лагерем, и ворота распахиваются, впуская отряд, вернувшийся после столкновения. Дым тянется за ними густыми, горькими полосами. Стражники вытягиваются, узнавая впереди идущего. — Бакуго! Изуку срывается с места раньше, чем успевает подумать. Жасминовые феромоны вспыхивают резким тревожным оттенком, будто тёплый ветер прорывается между палатками. Он видит его — избитого, в разорванной броне, с засохшей кровью на виске. Он идёт уверенно, но каждое движение отдаётся болью. Изуку подступает к нему почти бегом. Бакуго поднимает на него глаза — красные от усталости, но живые — и от него, даже сквозь запах крови и гари, ломится знакомый горячий аромат цитрусовой ярости. Апельсиновый, резкий, пульсирующий. Феромоны альфы, загнанного в угол и всё ещё готового рвать. — Ты цел?.. — голос Изуку дрогнул. — Я жив, Изуку . Видишь же, — буркнул Бакуго, но голос сорвался на хрип. Изуку касается его лица ладонью. Бакуго морщится от боли — и бессильно наклоняет голову в его ладонь, позволяя прикасаться. Никогда раньше он так не делал. Жасмин смягчается, становится тёплым, укутывающим. И Бакуго делает шаг ближе, будто держится на ногах только благодаря этому запаху. — Мне нужно убедиться… — Изуку скользит пальцами к его шее, к ране на ключице. — Ты весь в крови… — Чужой, не трогай, — ворчит Бакуго, но не отстраняется. Наоборот — сгибает спину, позволяя Изуку рассмотреть его лучше. — Мне нужно с тобой поговорить. Но… позже. Его рука — тяжёлая, горячая — ложится на талию Изуку, словно проверяет, здесь ли он, цел ли. Это длится чуть дольше, чем «дружеское прикосновение». Потом из темноты приближаются родители Изуку. Инко — встревоженная, твёрдая, с глазами, покрасневшими от напряжения. Хисаши — сдержанный, но взгляд у него тяжелее стали. — Ваше Величество Бакуго, — Хисаши кивает. — Мы должны поговорить. Срочно. Бакуго не выпускает талии Изуку ещё секунду — будто не может — потом медленно отнимает руку. — Потом договорим, Изуку, — тихо, почти срывисто. Жасмин возмущённо дрогнул, будто протестуя его уходу. В шатре совещаний пахнет воском, железом и — слабо, но отчётливо — всё тем же апельсином, что Бакуго никак не может полностью скрыть. Инко смотрит прямо на него. — Вы спасли нашего сына, — говорит она. — Уже не один раз. — Ваш сын сам отлично справляется, — бурчит Бакуго, но пальцы его сжимаются на столе. Хисаши выпрямляется. — Мы прибыли, чтобы закрепить союз. Сложить силы против тех, кто напал на Веридию. Но теперь мы хотим говорить откровенно. Вы… — он проводит глазами по Бакуго, пристально. — …вы намерены защищать не только наш трон. Но и нашего сына. Бакуго дернулся, но ответил сразу: — Да. Инко прищурилась. — Насколько далеко вы готовы зайти, Ваше Величество Бакуго? Он не понизил голос. Не уклонился. Не смутился. — Если нужно — до конца. — И это не политика. Это моё решение. Тишина стала плотной. Жасминовые феромоны, идущие от Изуку за стеной, будто становятся теплее, мягче. Он, конечно, не слышит разговор — но чувствует напряжение в лагере. Хисаши обменялся взглядом с супругой. — Союз мы готовы закрепить… брачным договором. После победы. Бакуго почти не выдал реакции. Только ноздри дрогнули, пропуская запах жара и далёкого жасмина. — Я согласен. Изуку спит в палатке, наконец вымотанный переживаниями. Снаружи — поставленные Бакуго стражи. Но ночь длинная. И деньги Камии — длиннее. Чёрные плащи появляются бесшумно, как тень. Один сторож успевает хрипнуть. Второго глушат мгновенно. Сквозь полог проникает едкий, сладковатый запах — подавляющий, химический. Он режет феромоны, перекрывая жасмин резким, ядовитым туманом. Изуку вздрагивает, поднимает голову. — Что… за… запах…? Полог распахивается. Камия стоит в проёме, улыбаясь так, словно мир наконец-то сложился в нужную фигуру. — Прости, Изуку. Но ты слишком долго оставался не там, где должен быть. Двое в масках хватают его за руки. Изуку пытается поднять феромоны — но жасмин тонет, растворяется, будто его перетирают в пепел. Он падает. Спелёнутый, ослабленный, с затуманенным зрением. Последнее, что он успевает увидеть — Камия наклоняется к нему: — Не волнуйся. Я позабочусь о всём. А вот твой альфа… он слишком занят войной, чтобы заметить, что теряет тебя прямо сейчас. Бакуго выходит из совещательного шатра, вытирая кровь с лица — чужую, но неприятно липкую. Он собирается сразу идти к Изуку. Думал, что тот вероятно уже спит, но… всё равно хотел заглянуть. Убедиться. Почувствовать жасмин, который успокаивал после любого боя. Но у входа в его палатку — слишком тихо. Слишком. Охранник должен был стоять справа. Второй — слева. — Эй, уроды… — Бакуго прищурился, приближаясь. — Я вам что сказал, спать не… Он замирает. Тень возле колышка палатки. Неподвижная. Два шага — и виден первый стражник. Без сознания. Пульс слабый. — ЧТО ЗА—?! Бакуго бросается внутрь. Полог сорван. Стол опрокинут. Постель — смята, одеяло сброшено. И самое страшное — жасмина нет. Даже следа. Воздух пустой. Чужой. Сладкий, химический привкус, который перебивает феромоны так, что альфа только морщится от рези в носу. Всё внутри него мгновенно обрывается. — …нет… — он выдыхает почти беззвучно. — Нет. Нет, сука, НЕТ. Он рывком хватает стражника за ворот, трясёт: — ГДЕ ОН?! Тот едва шевелит губами: — П-принца… унесли… Трое… тёмные маски… я… не успел… Бакуго отпускает его так резко, что тот падает обратно на землю. Альфа стоит. Не двигается. Руки дрожат. Запах апельсина становится густым, концентрированным, агрессивным, как перед взрывом. Он медленно поднимает голову. В глазах — не просто ярость. Паника. Прожигающая. — Они… взяли его, — шепчет он. — Моего омегу… И апельсин вспыхивает не запахом — пламенем. Лагерь просыпается от того, что сотрясаются стены ближайших палаток — не от бомбы, а от крика короля. — ПОДНЯТЬ ВСЕХ! ВСЕХ! ЕСЛИ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ ХОТЬ ОДИН СУКА СИДИТ — Я СЛОМЛЮ НОГИ! Генералы выбегают в панике. — Ваше Величество, что случило— — УКРАЛИ! — Бакуго хватает карту со стола, кидает её в стену так, что чернила брызгают. — УКРАЛИ ЕГО! ПРЯМО ПОД МОИМ НОСОМ! — Кого— — КОГО, БЛЯДЬ, ДУМАЕШЬ?! МИДОРИЮ!!! Сторож внутри шатра вздрагивает от криков, но Бакуго к нему даже не смотрит. Он уже мчится к выходу, пылая. Инко и Хисаши подбегают. Инко бледнеет. — Где Изуку? Бакуго отвечает хрипом: — Его. Похитили. Хисаши мгновенно меняется в лице — ледяной, опасный. — Кто? Бакуго щёлкает пальцами — бац — маленькая искра пробегает по руке. — Камия. Должен быть он. Только он. Только ему это нужно. Он ждал. Следил. Делал ходы. И забрал. Инко шумно выдыхает, и запах сладких, волнующихся омега-феромонов прорывается от неё, хотя она пытается держать себя в руках. — Нужно преследовать сразу же— — Я УЖЕ ИДУ, — Бакуго оборачивается, и его голос опасно низок. — Вы останетесь здесь. — Мы тоже— Бакуго рычит. По-настоящему. — ЭТО МОЙ ОМЕГА. Я сам сорву его обратно. Не политическая речь. Не дипломатический ответ. Инстинкт. Голый, бьющий током. Хисаши замолкает. Инко закрывает глаза. Она понимает. Бакуго выбегает за пределы лагеря. Ветер холодный, ночной. Он вдыхает. Раз. Два. Три. Пытается пробиться сквозь химический мусор, оставленный похитителями. Пытается найти хотя бы след жасмина. Пустота. И вдруг — еле-еле — на границе чувствительности — как будто кто-то прошёл здесь час назад, держа при себе маленькую веточку жасмина. Нить. Тонкая, почти незаметная. Но Бакуго чувствует её. Сердце обрывается, затем начинает стучать в бешеном ритме. — Изуку… — шепчет он. — Я иду. И апельсиновые феромоны вырываются наружу, как волна жара, сжигая остатки спокойствия. Он прыгает в седло. — ВСЕХ ЛУЧШИХ — СО МНОЙ! Мы тронемся СЕЙЧАС! У НЕГО ФОРА ПОЛЧАСА — ЭТО НИ-ХЕ-РА НЕ ПОМОЖЕТ! Лошади рвут землю. Лагерь в панике поднимается. А Бакуго, сжав поводья так, что костяшки белеют, ощущает слабый-слабый жасмин, тающий на ветру. И знает одно: Он найдёт его. Он разорвёт любого. И он вернёт Изуку. Даже если придётся сжечь половину мира.