Оковы тьмы

Зимний Хогвартс словно застыл в хрустальном сне. Снег укрыл башни и крыши тончайшим покрывалом, окна сияли мягким золотым светом, а в пустых коридорах слышался только отголосок шагов или тихий шорох портретов, беседующих между собой. Казалось, сам замок уснул, прижавшись к своим тайнам. Большинство студентов уехали на каникулы домой, в свои родовые особняки и уютные дома, где ждали родные и подарки. Остались лишь немногие, те, чьи семьи жили слишком далеко, или те, кто предпочитал тишину замка шумным праздникам. В общей сложности в Хогвартсе осталось не более двадцати студентов, и теперь трапезы напоминали скорее уютные посиделки, чем привычный шумный пир. Вечером, когда зал вновь наполнился мягким светом свечей, длинные столы были сдвинуты так, что все могли сидеть вместе. Гермиона устроилась ближе к середине, рядом с несколькими учениками из Когтеврана и Пуффендуя. Она машинально перебирала столовые приборы, слушая оживлённые разговоры. Учительский стол тоже выглядел необычно: за ним остались лишь несколько профессоров, Снейп сидел, как всегда, мрачный и замкнутый, изредка бросая холодные взгляды на студентов. Дамблдор, напротив, выглядел особенно оживлённым, его голубые глаза сверкали весельем за полукруглыми очками, словно праздник жил в нём самом. — Дорогие мои, — начал Дамблдор, его голос разнёсся мягким эхом под сводами, — Рождество не должно обходить стороной даже тех, кто остался в стенах Хогвартса. Поэтому мы устроим небольшой праздник. Студенты выпрямились на скамьях, кто-то заулыбался. — Вечером в канун Рождества мы соберёмся здесь же, — продолжал директор, — и сыграем в «Тайного Санту». Каждый из вас получит имя однокурсника, которому сделает подарок. Пусть это будет что-то простое, но от души. В зале пробежала волна оживления. Кто-то захлопал, кто-то засмеялся. Несколько студентов уже наклонились друг к другу, обсуждая, какие подарки смогут сделать. Гермиона почувствовала лёгкое тепло внутри. Эта идея казалась ей милой и по-домашнему уютной. Она даже позволила себе улыбнуться, хотя в глубине души чувствовала лёгкую тоску. Всё же Рождество без родителей, друзей казалось странным, как будто выдернули две важные нити из ткани её жизни. Пергаменты шуршали в руках студентов, пока они, тихо переговариваясь и посмеиваясь, писали на них свои имена. В Большом зале царила непривычная тишина, без сотен голосов, без гулкого многоголосья трапезы, которая обычно наполняла каменные своды. Магия чувствовалась в воздухе лёгкая, праздничная, искрящаяся, как будто сам замок подыгрывал им, ожидая приближения Рождества. Альбус Дамблдор, сияющий своей добродушной улыбкой, поднял палочку, и все свёрнутые записки поднялись в воздух. Они закружились над столом, превращаясь в маленький вихрь белых искорок. Гермиона не удержалась от лёгкой улыбки: даже в таком простом развлечении директор умел создать ощущение чуда. Записки перемешались и плавно опустились обратно, каждая в ладонь своему получателю. — Ну что ж, — сказал директор, откинувшись на спинку стула, — пусть судьба решает, кому вы станете тайным Сантой в этом году. Гермиона осторожно развернула свой свиток, стараясь не показать слишком явного интереса. На желтоватом пергаменте аккуратными чернилами было выведено: «Захария Смит». Девушка невольно выдохнула с облегчением. Смит был, конечно, не её близким другом, но хотя бы не из числа тех, чья язвительность или неуклюжие шуточки могли бы превратить выбор подарка в мучение. Гермиона мысленно отметила, что уж для него-то можно подобрать что-нибудь практичное, полезное, может быть, новую перьевую ручку с самовосполняемыми чернилами или записную книжку, которую может открыть только владелец. Она подняла глаза и тут же заметила, что Малфой, сидящий чуть поодаль, кривил губы в выражении редкостного недовольства. Ей было невдомек почему белобрысый аристократ остался в школе, но девушка не хотела развивать эти мысли. Слизеринец развернул свой пергамент и теперь, как показалось Гермионе, смотрел на имя так, словно ему только что сообщили о надвигающемся наказании. Не хотела бы я оказаться на месте того, чьё имя там написано, мелькнуло у неё в голове. По залу прокатился шёпот, кто-то смеялся, кто-то изумлённо охал, переглядывался с соседом, пытаясь угадать, кому достался он сам. Всё это напоминало лёгкую игру, но под этой игрой чувствовалось что-то тёплое, домашнее, что-то, что скрашивало одиночество замка в эти тихие дни. Гермиона поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ощущает себя частью чего-то лёгкого и простого. Без экзаменов, без вечного напряжения, без тревожных раздумий о том, что будет дальше. Пусть на миг, но она позволила себе насладиться этим. Барти сидел за преподавательским столом, сохраняя привычное выражение холодного равнодушия. Снаружи он был эталоном спокойствия: ровная спина, расслабленное выражение лица, глаза, скользящие по залу так, будто он фиксировал каждое действие. Но внутри его мысли текли совсем в другом направлении. Эта детская забава, обмен подарками, «тайный Санта» … Краучу-младшему казалось это пустой сентиментальной глупостью. Смешно, что Дамблдор, величайший волшебник, счёл нужным устроить такую игру. Студенты, возможно да, они ещё дети, им позволительно радоваться всякой чепухе. Но взрослые? Улыбаться, кивать, хлопать в ладоши, всё это раздражало его почти физически. Однако взгляд Барти то и дело останавливался на ней. Гермиона сидела за столом, слегка наклонившись вперёд. Локоны падали на лицо, и она машинально заправила прядь за ухо, разрывая запечатанный пергамент. В зале стоял гул, студенты разделяли радость, кто-то шутливо ворчал о том, «кому же достался Малфой» или «какой сделать подарок». Она читала написанное имя так внимательно, словно там скрывалось нечто большее, чем просто жребий. Потом тихий вдох, почти незаметный выдох, и уголки губ дрогнули, превращая выражение её лица в редкую для неё лёгкость. Радость и облегчение. Как будто этот маленький клочок бумаги снял с неё невидимое напряжение. С преподавательского стола Барти наблюдал за ней так, будто всё вокруг перестало существовать. Сдержанный профиль, привычно холодный взгляд, никто бы и не догадался, что он следит за каждым движением её пальцев, за каждым оттенком эмоции. И когда он увидел её улыбку, едва заметную, чуть усталую, но искреннюю. Внутри что-то странно дрогнуло. Улыбка, ради которой можно вытерпеть всё это… — пронеслось в его голове. — Даже эти идиотские традиции, даже эту фальшивую праздничность, которую я ненавижу. Если она будет улыбаться так, может, стоит и остаться за этим столом, слушать их смех, их пустую болтовню. Может, стоит потерпеть. Ему было почти неприятно признавать это. Чувство слишком тёплое, слишком «человеческое». Но оно разрасталось в нём, цепляясь за каждую деталь: за то, как она наклонилась ближе к свечам, за то, как огонь отразился в её глазах, за то, как она пыталась сдержать улыбку, но не смогла. И Барти поймал себя на мысли, что ради этого, ради одного короткого взгляда на её счастье, он готов был выносить и студентов, и глупые праздники, и даже присутствие Дамблдора рядом с ним. Он заметил это не сразу. Сначала в мелочах. На уроке она поднимает руку первой, как всегда. Обычно он заставлял её ждать, чтобы дать шанс ответить другим студентам, но теперь взгляд задерживался на её лице, и он кивал почти сразу. — Мисс Грейнджер, — коротко бросал, и, когда она начинала говорить, поймал себя на том, что слушает не смысл, а тембр. На другом занятии, когда один из студентов неловко разбил стеклянную колбу заклинанием, Барти, раздражённо обернувшись, уже открыл было рот, и увидел, как Гермиона помогает собрать осколки. Она действовала спокойно, быстро, сдержанно, как взрослый человек среди детей. И он не сказал ничего. Хотя обычно за подобные ошибки полагалось наказание. Ты теряешь хватку, Крауч. Он вернулся к столу и заставил себя пролистать тетрадь. Перо двигалось механически, но мысли, только о ней. Она умна, настойчива и слишком правильна. И всё это злило его не меньше, чем восхищало. Иногда, когда она задерживалась после урока, задавая очередной вопрос, он ловил себя на желании не отпускать. Слушать, как она рассуждает, как спорит, как пытается докопаться до сути. Каждый раз, когда она уходила, в классе оставался её запах: лёгкий, ванильный, почти невидимый. И он ненавидел себя за то, что замечает такие вещи. В один из вечеров, когда Гермиона ушла последней, Барти остался стоять у двери, не в силах сразу погасить свет. Ты сам её меняешь, — пронеслось в голове. — И она меняет тебя. Он закрыл глаза. Это было безумием. Но, похоже, ему уже стало всё равно. Класс постепенно опустел. Студенты с шумом собирали сумки, кто-то шутил у двери, кто-то дописывал формулы. Барти молча следил за ними, пока последний голос не стих за порогом. Гермиона осталась у парты, всё ещё сосредоточенно просматривая свои записи. Она словно не замечала, что в кабинете стало тихо. Или делала вид, что не замечает. — Мисс Грейнджер, — произнёс он наконец, голосом ровным, но чуть тише обычного. Она вздрогнула, подняла голову. — Да, профессор? Барти сделал шаг вперёд. — Вы снова остались дольше всех. — Я… хотела уточнить про формулу подавления обратного эффекта. В учебнике всё немного неясно. Она протянула ему тетрадь. Он взял её, наклонился чуть ближе и почувствовал аромат чернил и чего-то лёгкого, почти невесомого, будто пряного чая. Слишком близко. — Здесь, — его пальцы скользнули по краю страницы, — вы упустили один момент. Он говорил низко, почти шёпотом, будто боялся, что кто-то услышит. Гермиона внимательно смотрела, следя за каждым движением его руки. — Но ведь в теории это не срабатывает, — тихо возразила она. Барти улыбнулся впервые за день, едва заметно. — Вы слишком привыкли доверять теории. Иногда практика куда эффективнее. Она чуть прищурилась, чувствуя в его тоне странную игру. — А вы, профессор, не верите в теорию? — Верю, — ответил он, и его взгляд на мгновение задержался на её лице. Он невольно скользнул к её губам, но почти сразу вернулся к глазам. — Просто некоторые заклинания нельзя отработать на уроках. Их приходится проживать. Она не сразу поняла, что он имел в виду. Или поняла, но не захотела показать. — Спасибо, — тихо произнесла она, закрывая тетрадь. — Всегда пожалуйста, мисс Грейнджер, — ответил он с лёгкой усмешкой, отступая. — Только постарайтесь… не оставаться одной в классе слишком поздно. Некоторые вещи лучше изучать при свете дня. Он прошёл мимо неё, оставляя после себя ощущение чего-то невыраженного и слишком сильного. Гермиона стояла неподвижно, чувствуя, как внутри всё гудит от странного напряжения. Сладкое чувство, которое она не могла ни назвать, ни прогнать. Когда дверь за ним закрылась, она выдохнула, и впервые осознала, что сжимала тетрадь так крепко, будто защищалась от чего-то. Барти сидел, не двигаясь, перо давно застыло в руке. Перед ним лежал отчёт, но он уже не видел строк, только темноту между ними. Он снова видел её. Как она стояла у парты, как подняла глаза, когда он произнёс её фамилию. Как пыталась спрятать смущение за упрямой уверенностью, и не смогла. Он знал, что должен держать дистанцию. Более того, обязан. Но где-то в глубине себя он ощущал, как это слово, "обязан", теряет смысл рядом с её присутствием. Он видел в ней себя: ту же одержимость знанием, ту же тягу к совершенству, ту же жажду доказать. Только в ней это было чище, сильнее, светлее. И, возможно, именно это его притягивало. Он поднялся, подошёл к окну. Белизна за стеклом была почти ослепительной, луна отражалась в озере, будто холодное клеймо. Он помнил, как его пальцы почти коснулись её руки, когда он показывал строчку в тетради. Её дыхание стало неровным, едва заметно, но он уловил. И в этот миг всё вокруг, стены, свечи, даже собственная маска сдержанности, перестало существовать. Он тогда отступил. Слишком поздно, но всё же отступил. Однако ощущение прикосновения не исчезло. Оно впилось в память, как ожог. Барти опустил взгляд на свои ладони, сухие, холодные, с тонкими следами чернил. Руки, привыкшие к власти, к контролю. А теперь, к дрожи. Что со мной происходит? Он знал ответ, но не хотел его произносить. Это было бы признанием, которого он не заслуживал. Его собственные мысли упорно возвращались к её взгляду, настороженному, но открывающемуся, как будто она тоже что-то чувствовала. Барти тихо рассмеялся, без радости. — Прекрасно. Проклятый преподаватель, очарованный собственной ученицей. Как низко можно пасть. Он снова сел, открыл книгу, но строки плавали перед глазами. Мысли, как яд, растекались по сознанию: а что, если… она тоже думает обо мне? Он отогнал это. Но, когда угли окончательно погасли, и комната погрузилась в полумрак, Барти понял, что даже тьма не способна скрыть того, что он начал терять контроль, не над магией, а над собой.