God in his eyes

Утро после пира в Тэе всегда было похоже на похмелье целого мира. Вчера вино лилось рекой, лютни не замолкали до рассвета, придворные шептались о браке, который должен был скрепить два королевства. Но теперь зал был пуст, и лишь слуги подбирали оброненные венки, уносили пустые кубки и сметали с пола цветочные лепестки. Уильям прошёл по галерее, стараясь не слушать тяжёлых вздохов придворных, обсуждавших вчерашние речи. Он чувствовал усталость, но не телесную — душевную. Всё чаще он ловил себя на том, что слова Майкла звучат в его голове, как молитва, которую невозможно забыть: «А кто поддержит вас, отец Уильям?» Он шёл к храму, но ноги сами повернули к боковому двору. И там, у каменных ступеней, он увидел его. Майкл сидел, сняв перчатки, и склонил голову, словно вслушивался в собственные мысли. Утренний свет ложился на его плечи, отражаясь от серебряного сердца на груди. — Паладин Майкл, — позвал Уильям, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Тот поднял голову, и на лице его появилась лёгкая улыбка. Он встал, поклонился с уважением: — Ваша святость. Признаться, не думал, что встречу вас так рано. — Я… не смог спать, — признался Уильям. — Слишком много мыслей. — Мыслей или сомнений? — мягко спросил Майкл, делая шаг навстречу. Они остановились на ступенях, и ветер принёс запах росы и холодного камня. Некоторое время они молчали, но тишина не давила — она связывала их. — Вчера… — начал Уильям и запнулся. — Я думал о ваших словах. — И что решил? — голос Майкла был низким, спокойным, но в нём пряталось напряжение. — Что вы ошибаетесь, — резко сказал Уильям, но тут же отвёл взгляд. — Мне нельзя искать поддержки. Я служитель богов, моё место — в молитве, не в человеческих слабостях. Майкл посмотрел на него пристально. — Тогда вы называете слабостью то, что делает вас живым. Уильям сжал кулаки. — Живым — значит грешным. — А может быть, значит настоящим? — возразил Майкл. — Вы говорите людям о любви богов, но сами лишаете себя любви. Это ли их воля? Эти слова пронзили Уильяма. Он резко повернулся к паладину: — Вы не понимаете, что говорите. Я связан клятвами! Я не смею… Но договорить он не успел. Майкл протянул руку и осторожно коснулся его пальцев. Лёгкое, почти невинное прикосновение, но сердце Уильяма вздрогнуло, будто в него ударила молния. — Простите, — прошептал он, пытаясь отстраниться. — Нам нельзя. — Почему? — Майкл не отнял руки. — Потому что так говорят книги? Советы? Люди, которые сами грешат куда сильнее? — Потому что это неправильно! — почти выкрикнул Уильям. — Это… разрушит всё, кем я являюсь. Майкл сделал шаг ближе, и теперь их разделяло всего несколько дюймов. Его голос стал тише, но от этого сильнее: — Тогда позвольте мне разрушить хоть немного ваших стен. Они смотрели друг на друга. Уильям чувствовал — ещё миг, и он сломается. И всё же шёпотом сказал: — Мы не имеем права. — А сердце? — ответил Майкл. — Оно разве не имеет? Эти слова были последним, что он услышал, прежде чем губы паладина коснулись его губ. Поцелуй был неуверенный, первый, почти робкий — но в нём было больше истины, чем во всех проповедях, которые Уильям читал за годы службы. Он отстранился первым, дыхание его сбилось, а в глазах отражался страх и надежда одновременно. — Майкл… если это грех… — Пусть он будет моим, — твёрдо сказал паладин. И в этот миг Уильям понял: путь назад уже закрыт. Их губы разошлись, но воздух вокруг всё ещё был густым, словно сам мир затаил дыхание. Уильям чувствовал, как сердце колотится в груди, как пальцы дрожат в руках Майкла. Он пытался заговорить, но слова давались с трудом. — Это… неправильно, — наконец выдохнул он. — Я не должен был позволять… Майкл не отстранился. Его ладонь по-прежнему покоилась на щеке Уильяма, тёплая, уверенная. — Но вы позволили, — тихо сказал он. — Не потому что я просил. Потому что сами захотели. Уильям закрыл глаза, пытаясь отстраниться, но тело предавало его — он не двигался, не убирал руки, не разрывал близость. — Мы… мы не имеем права, — шептал он. — Это грех. Это путь во тьму. — Тогда скажите, что вы не хотите этого, — твёрдо, но мягко ответил Майкл. Его голос звучал, как вызов и как молитва одновременно. — Скажите «нет» — и я отступлю. Тишина. Лишь ветер скользил по ступеням. Уильям открыл глаза и встретился взглядом с паладином. В них не было ни насмешки, ни принуждения — только ожидание и нежность. Губы Уильяма дрогнули, но слова не шли. «Нет» застревало где-то в горле, как острый камень. Вместо него сорвался только шёпот: — Я… не могу. Майкл улыбнулся — не победно, а тихо, с облегчением. Его пальцы сильнее сжали ладонь Уильяма. — Тогда я останусь рядом. Пока вы сами не скажете иначе. Уильям отвёл взгляд, но не отстранился. Его дыхание всё ещё было неровным, а желание — обжигающим. Он знал: они зашли слишком далеко. Но и остановиться уже не мог.