God in his eyes

Совет постановил, что отец Уильям должен лично посетить монастырь святого Алдрена — отдалённый, но важный для союза обитель. Слишком много слухов ходило вокруг будущей свадьбы, и священник должен был принести туда благословение и слово о мире. — Паладин Майкл, — сказал король, — вы сопроводите отца Уильяма. В этих землях нынче неспокойно, слухи о мародёрах тревожат. Так они и оказались вдвоём на дороге, вдали от суеты дворца, от бесконечных споров о браке Максин и Лукаса. Осень разливала свои краски вокруг: жёлтые и багряные листья ложились ковром под копыта лошадей, воздух был прозрачен и полон тихого холода. Уильям ехал молча, но внутри его жгло. Каждый шаг коня напоминал о том утре, о прикосновениях и о поцелуе, который преследовал его в снах. — Вы слишком тихи, отец, — прервал молчание Майкл. Его голос звучал мягко, почти заботливо. — Молитвы требуют тишины, — ответил Уилл, не поднимая глаз. — А сердце? Оно ведь не молчит. Клирик вздрогнул. Хотел возразить, но понял — Майкл прав. Сердце действительно не знало покоя. Дорога затянулась, и под вечер они нашли приют у охотничьей хижины. Огонь в очаге быстро прогнал сырость, и в тесном помещении остались лишь они двое. Уильям сидел ближе к пламени, сложив руки в молитве, но чувствовал, как взгляд Майкла не оставляет его. — Вы всё ещё думаете об этом? — спросил паладин, не называя, но оба знали, о чём речь. — Каждую ночь, — сорвалось с губ Уилла, и он тут же зажал рот рукой, словно произнёс кощунство. Майкл подошёл ближе, сел рядом, так что их плечи почти касались. — Я тоже. Тишина повисла, наполненная треском поленьев. И снова это напряжение: близость, в которой каждый вдох был испытанием. Майкл осторожно коснулся пальцев Уилла. — Если хотите, чтобы я остановился… скажите. Уильям смотрел на их переплетённые руки. Губы дрожали. «Нет» снова не находило дороги. — Я… не могу, — прошептал он. Майкл наклонился ближе, их дыхание смешалось. Но на этот раз он не торопился. Лишь шёпотом добавил: — Значит, мы оба пленники этого желания. Уильям закрыл глаза, борясь с самим собой. Он знал — долг зовёт к отречению. Но душа и тело тянулись к паладину, словно к свету. И в ту ночь, когда ветер завывал за стенами хижины, они долго сидели рядом, не решаясь на большее, но и не отдаляясь. Между ними рождалась тайная клятва, которую они оба не смели произнести. Огонь в очаге бросал красноватые блики на стены хижины. Они сидели слишком близко, и каждый миг тишины только усиливал напряжение. Майкл слегка повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах было то же, что преследовало Уильяма в снах: жажда и нежность, соединённые воедино. — Уильям… — почти неслышно произнёс паладин. Клирик закрыл глаза, словно сам толкал себя в бездну. Его губы дрогнули, и в следующую секунду они снова слились в поцелуе. На этот раз не осторожном, не случайном, а полном, горячем. Уильям не отстранился — наоборот, потянулся ближе, углубляя прикосновение, словно хотел наверстать все ночи, проведённые в мучительных снах. Его руки, дрожащие, коснулись плеч паладина, задержались там, сжимая ткань плаща. Майкл ответил сдержанно, но твёрдо, позволяя ему вести, как будто всё решение теперь было за ним. Их дыхание смешалось, и время перестало существовать. Но чем дольше длился поцелуй, тем яснее становилось — это уже не просто слабость. Это жажда большего. Уильям чувствовал, как тело само тянется ближе, как пальцы хотят скользнуть по линии шеи, как сердце требует ещё. И именно это его напугало. Он отстранился резко, будто обжёгся. На губах ещё оставался вкус, в груди — пламя, но в глазах стоял ужас. — Я… я не должен, — выдохнул он, закрывая лицо ладонями. — Боги… что я творю? Майкл положил руку ему на плечо — мягко, но уверенно. — Вы творите то, чего хотите. И в этом нет греха, Уильям. Клирик покачал головой, но не отстранился. Его ладони дрожали, дыхание было прерывистым. — Это страшит меня. Потому что я хочу… больше. Майкл посмотрел на него внимательно, серьёзно, почти сурово. — Я не возьму того, чего вы не дадите сами. Но если однажды вы захотите этого — я буду рядом. И снова тишина накрыла их, но уже другая — наполненная жаром, обещанием и запретным желанием. Ту ночь Уильям почти не сомкнул глаз. Каждый раз, когда он закрывал их, он снова чувствовал губы Майкл а — и собственное желание, которое уже нельзя было вытеснить молитвами.