God in his eyes

Серое рассветное небо медленно пробивалось сквозь трещины в ставнях хижины. Уильям сидел на жёсткой постели, сжав руки в молитвенном жесте. Но слова застревали, не поднимались к небесам. В каждом вздохе, в каждом биении сердца отзывался прошлый вечер. Поцелуй. Жар ладоней Майкла. И собственное признание: «Я хочу больше». Он зажмурился, словно хотел стереть эти картины. Но они возвращались снова и снова, как шёпот искушения. Дверь хижины скрипнула. Майкл вошёл, неся бурдюк с водой. Его походка была уверенной, спокойной. На лице — ни тени смущения. — Доброе утро, отец Уильям, — сказал он, ставя бурдюк на стол. Его голос был ровным, тёплым. — Доброе, — коротко ответил Уилл, стараясь не встречаться с ним взглядом. Паладин разглядывал его несколько мгновений, будто понимая, что творится у него внутри. Затем налил воды в деревянную чашу и подал её. Их пальцы коснулись — и Уильям вздрогнул, поспешно забирая чашу. — Вы плохо спали, — заметил Майкл с лёгкой улыбкой. — Я молился, — сухо отозвался клирик. — У молитвы нет времени. Майкл не стал спорить. Он присел на скамью рядом, откинув капюшон, и посмотрел на пламя в очаге. — Если вы хотите вести себя так, будто ничего не было, — сказал он спокойно, — я приму это. Но знайте, для меня всё было истинно. Уильям замер, чувствуя, как слова пробили в нём очередную трещину. Он хотел возразить, но вместо этого спросил: — Вы… не боитесь? Ни богов, ни присяги? — Боюсь, — честно ответил Майкл. — Но не того, что чувствую к вам. Я боюсь лишь того дня, когда вы решите оттолкнуть меня. Эти слова были опаснее любого прикосновения. Они будто лишили Уильяма воздуха. Он поднялся, будто спасаясь бегством, и накинул плащ. — Нам нужно спешить, — сказал он резко. — Монастырь ждёт. Майкл тоже встал, поправив ремень с мечом. Но в его глазах по-прежнему горела тихая уверенность. — Как прикажете, отец, — произнёс он с уважением, но в голосе звучало нечто иное, личное, для них двоих. Они вышли на дорогу. Осень снова встретила их холодным ветром и шуршанием листвы. Уильям ехал вперёд, стараясь держать расстояние. Но каждый раз, когда он чувствовал на себе взгляд паладина, сердце билось быстрее, чем позволяли молитвы. И он знал: забыть все это невозможно.