God in his eyes

Чем ближе становился день свадьбы, тем меньше Уильям мог находить себе место. Подготовка захватила весь замок: пиры, молитвы, церемонии. А он жил лишь мгновениями — украденными, хрупкими, скрытыми. Иногда это было в саду, когда все расходились по комнатам, и они оставались среди ароматов роз. Майкл осторожно касался его руки, их пальцы переплетались, и Уильям чувствовал, как дрожь пробегает по телу от одного лишь прикосновения. Иногда это было в узких коридорах, где шаги отдавались эхом. Майкл будто случайно проходил слишком близко, его плечо касалось одеяния клирика, и сердце Уилла начинало биться так, что он боялся — его услышат. Но чаще всего — в библиотеке. Там, где книги и тишина были свидетелями. Там, где свечи отбрасывали мягкие тени. Там, где Уильям позволял себе больше, чем должен. — Мы не должны… — шептал он, когда руки паладина обнимали его за талию. — Тогда останови меня, — отвечал Майкл, и их лбы соприкасались. Но Уильям не останавливал. Его пальцы сами находили путь по руке паладина, задерживались на его запястье, на линии плеча. Иногда он дотрагивался до его лица, запоминая каждую черту, будто хотел вырезать в памяти этот запретный образ. И всегда это заканчивалось поцелуем. Долгим, горячим, от которого он терял дыхание и забывал о молитвах. Иногда Майкл целовал его шею, и Уильям с трудом сдерживал стон, кусая губы, чтобы не выдать себя. Иногда он сам прижимался ближе, жаднее, чем позволял себе в первый раз, и каждый такой миг обжигал сильнее любого огня. Однажды ночью, когда весь замок спал, они встретились у дверей храма. Ветер гнал по двору листья, и пламя факела дрожало. Уильям уже хотел пройти мимо, но Майкл остановил его, схватив за руку. — Скажите мне «нет», отец, — прошептал он. — И я отпущу. Их глаза встретились, и в этот миг Уильям понял: он никогда не сможет сказать этого слова. Никогда. Он шагнул ближе сам, впервые — не по слабости, а по выбору. И их поцелуй был таким жадным, что время исчезло. С каждым днём им хотелось большего. И с каждым днём страх становился сильнее. Максин всё чаще бросала подозрительные взгляды на клирика. Её тяготила грядущая свадьба, и она искала повод отвлечься — но в поведении Уилла она заметила то, чего раньше не видела. Он был слишком отстранён. Слишком часто исчезал. И когда возвращался — в его взгляде жила странная мягкость, будто он приносил с собой тайну, которую не собирался открывать никому. — Отец Уильям, — сказала она однажды, задержав его в коридоре. — Скажите честно, что-то вас беспокоит? Уильям сжал губы. Он знал: Максин умна. И если начнёт копать — может добраться до истины. — Я… молюсь о вашем браке, принцесса. Молюсь, чтобы он был благословлён, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Молитесь чаще, чем обычно, — заметила она холодно. — И возвращаетесь с лицом, будто вовсе не к богам обращались. Он ничего не ответил. Склоняя голову в прощальном поклоне, он ушёл, чувствуя на себе её пристальный взгляд. Той же ночью он снова оказался в часовне. Он молился дольше обычного, стараясь успокоить сердце, но с каждым мигом знал: молитвы — лишь предлог. Он ждал его. И Майкл пришёл. — Вы поздно, — сказал Уильям, но голос дрогнул. — Я должен был быть уверен, что никто не пойдёт за мной, — ответил паладин, тихо закрывая за собой дверь. Мгновение — и они оказались рядом. Поцелуй был горячим, словно они оба ждали этого целый век. Уильям позволил себе больше, чем когда-либо: его руки задержались на груди Майкла, скользнули по плечам, по шее. — Это неправильно, — прошептал он, но не отстранился. — Тогда скажите «нет», — снова тихо ответил Майкл. И Уильям снова не сказал. Они переместились ближе к алтарю, где тьма скрывала их силуэты, а свет луны пробивался сквозь витражи. Тени играли по лицам, дыхание становилось прерывистым. Их движения были неловкими, но честными — как у двоих, кто впервые позволял себе всё, что так долго сдерживал. Уильям впервые не думал о грехе. Он думал только о том, что живёт. Что его тело принадлежит не только богам, но и ему самому. И в эту ночь он принадлежал Майклу. Когда всё стихло, они сидели рядом, спиной к холодному камню. Майкл держал его за руку, и Уильям впервые позволил себе не вырывать ладонь. — Я боюсь, — признался он. — Я тоже, — ответил паладин. — Но если это — грех, то я приму его вместе с вами. Уильям закрыл глаза, и на лице его появилась усталая, но искренняя улыбка. На рассвете он вернулся в свои покои. И впервые за долгие годы не стал молиться о прощении. Он молился лишь о том, чтобы эта ночь не оказалась последней.