God in his eyes

Уильям долго сидел в своей келье, не в силах найти покой. Сны продолжали мучить его, но теперь они были почти воспоминаниями. Он слишком ясно помнил каждое прикосновение, каждое дыхание Майкла. И снова ночью он вышел. Ему казалось, что шаги слышны на весь замок, но сердце стучало громче любых звуков. Он пришёл в часовню, и там — как будто ждал его — стоял Майкл. — Вы пришли, — произнёс паладин, улыбнувшись. — Я… не должен, — выдохнул Уильям, но слова были бессильны. Их губы встретились сразу, без колебаний. Всё напряжение прошлых дней вырвалось в этом поцелуе. Уильям чувствовал, что теряет контроль, но не остановился. Его руки дрожали, но они уже скользили по телу паладина, жадно, словно боялись, что завтра всё это будет лишь сном. Майкл притянул его ближе, так, что Уильям ощутил каждую линию его тела. И когда ткань одежды оказалась смята, а штаны паладина — греховно спущены, сердце Уильяма ухнуло в бездну. Он отпрянул на миг, тяжело дыша. — Это… это слишком… не по-божески… — Тогда скажите, что вы этого не хотите, — ответил Майкл хрипло, глаза его горели в полумраке. Но Уильям не смог. Слова застряли, губы дрожали, и он лишь снова потянулся к нему, будто признавая поражение. Когда всё успокоилось, они сидели на холодных плитах, прижимаясь плечом к плечу. Луна освещала их усталые лица, а воздух между ними был наполнен ещё не угасшей страстью. — Мы сожжём себя дотла, — прошептал Уильям, закрывая глаза. — Пусть, — ответил Майкл. — Лишь бы рядом. Но далеко, в коридоре, кто-то задержался у двери. Максин, вышедшая ночью из своих покоев, прислушалась к странным звукам. Она не вошла — лишь нахмурилась и отошла. Но сомнения в её сердце стали ещё сильнее. Часовня дышала тишиной и полумраком, лишь луна скользила по витражам, высекая серебряные отблески на каменных плитах. Уильям и Майкл были слишком увлечены друг другом, чтобы слышать шаги в коридоре. Поцелуи становились всё горячее, руки жаднее, дыхание тяжелее. Уильям, обессиленный борьбой с самим собой, позволил паладину слишком многое. Его сутана сползла с плеч, открывая наготу, а Майкл, стиснув его в объятиях, сам был лишь наполовину одет: рубаха растрёпана, штаны опущены, и это зрелище было опасно греховным. Дверь тихо скрипнула. Максин, в ночной мантии, осторожно вошла, ведомая странными звуками. Она хотела лишь убедиться, что в часовне нет чужаков или слуг, нарушающих покой. Но то, что предстало её глазам, обожгло душу. Отец Уильям — их клирик, их святой наставник — был полураздет, прижат к камню объятиями рыцаря. А паладин… сэр Майкл, защитник, благородный воин, оказался перед ней в постыдном виде, лишённый своего доспеха и добродетели. Максин замерла, прижав руку к губам. В её мире девушка не должна видеть мужчину в наготе прежде брачной ночи — это считалось осквернением и позором. Но сейчас она видела сразу двоих, и грех этот будто лег не только на них, но и на неё. — Господи… — вырвалось у неё шёпотом. Майкл резко обернулся, но Уильям, осознав, кто стоит в дверях, побледнел, словно увидел приговор. Максин с ужасом отпрянула и выскочила в коридор. — Она видела… — прошептал Уильям, тяжело дыша, лицо его горело стыдом. Майкл сжал его за плечи, заставляя смотреть в глаза. — Мы справимся. Никто не посмеет осудить вас, если я буду рядом. — Нет… — Уильям едва держался на ногах. — Это конец. Если она заговорит — это конец для нас обоих. А Максин бежала по тёмным коридорам, не зная, что сильнее рвало её сердце: отвращение, страх или странная зависть. Она знала лишь одно — увиденное нельзя развидеть. Несколько дней Максин жила, словно в кошмаре. В памяти горело то, что она увидела в часовне: полуобнажённого клирика, рыцаря без пояса и срамно спущенными штанами, их дыхание, их губы… Это было не только отвратительно — это разрушало всё её представление о святости. Она носила в себе тайну, боясь произнести её вслух, но боль и гнев только крепли. И вот вечером, встретив Уильяма в саду, когда они остались наедине, она не выдержала. — Отец Уильям, — произнесла она ледяным голосом, — скажите мне честно… каково это — быть избранником богов? — Это честь и тяжесть, принцесса, — ответил он устало, избегая её взгляда. — Тяжесть? — её голос сорвался. — Тяжесть — это молиться до рассвета, сдерживать слёзы, скрывать боль ради народа. А то, что вы делаете — это не тяжесть. Это грех! Уильям замер. Она знала. Она видела. — Принцесса… — попытался он оправдаться, но она шагнула вперёд, глаза её блестели от слёз и гнева. — Вас выбрали боги! Ваше тело — храм веры, а вы оскверняете его! Народ смотрит на вас как на проводника света, а вы тайком отдаёте себя рыцарю, которому это всё в забаву! — Нет… — прошептал Уилл, но голос дрогнул. — Да! — резко выкрикнула она. — Вы думаете, он останется рядом? Нет, отец Уильям. После свадьбы он уедет обратно, в Кормир, защищать свои земли. Для него это — игра, минутная слабость. А для вас? Для вас это вечный грех. Перед людьми. Перед богами. Перед самим собой! Эти слова обрушились на Уилла тяжелее молота. Он пошатнулся, словно от удара. Максин сжала кулаки, её дыхание было резким. — Я не должна была видеть этого. Это грех и для меня. Но ваш грех куда страшнее. Она резко развернулась и ушла, оставив его в тени. Позже, стоя на коленях в своей келье, Уильям не находил слов для молитвы. Он слышал лишь голос Максин: «Он уедет. Для него это игра. А для тебя — вечный грех». И впервые в жизни он испугался не богов, а того, что она может оказаться права. После разговора с Максин Уильям изменился. Майкл сразу заметил: взгляд клирика стал холоднее, движения сдержаннее, а прикосновения — исчезли. Там, где раньше был едва уловимый жар, осталась лишь натянутая вежливость. — Отец Уильям, — мягко сказал Майкл однажды вечером, когда они пересеклись в коридоре замка, — вы избегаете меня. Почему? — Мы слишком близко подошли к тому, к чему не должны были, — сухо ответил Уилл. — Я — лицо веры, вы — рыцарь, верный долгу. У нас нет права на то, что между нами случилось. Майкл внимательно посмотрел на него, и впервые в его глазах не было лёгкой усмешки. — Вы думаете, для меня это было игрой? — А разве нет? — Уильям отвернулся. — После свадьбы вы уедете обратно в Кормир, и всё это забудется. Но я… я останусь с этим грехом навсегда. Слова Максин эхом отозвались в его душе. На следующее утро Майкл пришёл к нему снова. — Если вы так верите, Уильям, позвольте мне доказать обратное. — Доказать? — горько усмехнулся клирик. — Да, — паладин сжал его плечо крепкой рукой. — Поедем со мной. Я хочу увидеть место, где вы выросли. Позвольте мне узнать вас, а не только вашу святую мантию. Уильям замер. Его родная деревня… Он не был там с тех самых пор, как культ забрал его. Воспоминания о матери, согнутой от тяжёлого труда, и о Джонатане, который заменял ему отца, всё ещё жгли сердце. Он сжал чётки, словно ища ответ в холодных бусинах. — Я не могу, — наконец прошептал он. — Через десять дней свадьба принцессы Максин и Лукаса. Столько дел, столько обязанностей… Я не могу оставить всё это. Майкл чуть прищурился. — Вы не можете… или боитесь? Эти слова пронзили Уилла, как стрела. Он хотел возразить, но паладин продолжил: — Обязанности будут всегда. Советники, дипломаты, священники — все они ждут вас, но они справятся и без вас на пару дней. А вот ваша мать? Ваш брат? Они ждут уже много лет. Вы ведь знаете, что хотите увидеть их. Уильям отвёл взгляд, в груди боролись долг и желание. И наконец, едва слышно произнёс: — Хорошо… но лишь ненадолго. Майкл улыбнулся впервые за многие дни. — Этого достаточно. Дорога заняла день. Леса редели, воздух становился роднее, и Уилл всё чаще ловил себя на том, что сердце бьётся всё быстрее. Когда телега остановилась у скромного, покосившегося дома у кромки леса, он сжал пальцы в кулак, не решаясь шагнуть. Но дверь распахнулась — и на пороге появилась женщина с седеющими волосами, в простом платье. Её глаза, усталые и добрые, сразу наполнились слезами. — Уильям?.. — прошептала она. Его колени подкосились, и вновь только рука Майкла удержала его на ногах. — Мама… — выдохнул он. Она бросилась к нему, обняла, прижимая к груди, словно он всё ещё был тем мальчиком, которого у неё отняли. Изнутри дома вышел крепкий мужчина — старше, с суровым лицом, но в его глазах мелькнула боль. Джонатан. Старший брат, который когда-то защищал его. — Я думал, больше не увижу тебя, — сказал он хрипло, и лишь после долгой паузы обнял его так сильно, что у Уилла перехватило дыхание. В тот вечер они сидели у очага. Мать расспрашивала о жизни в храме, брат — о служении, и Уильям впервые за долгие годы чувствовал себя не клириком, а сыном и младшим братом. Майкл сидел рядом, не вмешиваясь, лишь наблюдая. И когда Уильям поднял взгляд, он увидел в его глазах не страсть, а уважение и тихую любовь. И тогда Уилл понял: для этого человека он не храм и не грех. Он — живой человек. И это страшило ещё сильнее.