God in his eyes

Ночь в деревне была тиха. Лишь стрекот кузнечиков да далёкий лай собак напоминали о жизни вокруг. Дом погрузился в сон: мать уснула у очага, Джонатан — на своей лавке, а Уильям не мог закрыть глаз. Он вышел наружу, вдохнув прохладный запах травы и дыма. С неба, словно серебро, проливался лунный свет. — Я знал, что найду вас здесь, — прозвучал за спиной низкий голос. Майкл сидел на ступенях, сняв доспехи. Только простая рубаха и плащ скрывали его широкие плечи. Он поднял взгляд на Уилла, и в нём не было ни намёка на насмешку — лишь тепло. Клирик сел рядом. Несколько мгновений они молчали, слушая, как ветер колышет листву. — Я был тут последний раз в тринадцать лет, — тихо произнёс Уильям. — А сейчас мне двадцать пять… и я чувствую, как много моментов с ними я упустил. Голос его дрогнул. В груди поднялась тяжесть, которую он так долго носил молча. Майкл медленно протянул руку и положил ладонь поверх его. — Вы не упустили их, Уилл. Вы носили их с собой всё это время. В каждой молитве, в каждом выборе. И сегодня вы снова рядом. Вот что важно. Клирик посмотрел на их переплетённые пальцы. Сердце стучало быстрее. — Иногда мне кажется, что я слишком много потерял ради веры… — А я думаю, что вера вас сохранила, — мягко ответил паладин. — И привела сюда. Ко мне. Их плечи коснулись, тени слились в одну. Уильям чувствовал его тепло, и в груди рождалось то же опасное, запретное желание, что мучило его ночами. Майкл наклонился ближе, его голос стал почти шёпотом: — Хотите — я буду вашим якорем, когда мир качается под ногами. Уильям закрыл глаза. Он не сказал «да», но и не сказал «нет». И когда их руки сжались сильнее, а дыхание смешалось в прохладном воздухе деревенской ночи, он понял, что впервые за долгие годы не чувствует себя одиноким. Возвращение оказалось тяжелее, чем дорога в деревню. Не физически — дорога та же, телега та же, — а потому что сердце Уильяма рвалось назад, к матери и брату. Словно он снова потерял их, только теперь — по своей воле. Лес шумел мягко и задумчиво. Тропы тянулись между дубами и вязами, солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на земле золотые пятна. Лошади устали, и Майкл предложил остановиться у ручья. — Пусть отдохнут, — сказал он, спрыгивая с повозки. — Нам ещё день пути до Тэя, спешить незачем. Уильям кивнул и тоже вышел. Он зачерпнул ладонями холодную воду и умыл лицо. Капли стекали по его коже, и вдруг он почувствовал — взгляд. Майкл стоял чуть поодаль, руки скрестил на груди. Он смотрел на него не как рыцарь на клирика, не как друг на друга — а как мужчина на того, к кому сердце тянется. — Что? — не выдержал Уилл, выпрямляясь. — Вы красивы, — просто сказал Майкл. Кровь прилила к лицу Уильяма. Он отвернулся, будто слова обожгли его. — Не говорите так. Это… неправильно. — Неправильно для кого? Для людей, что поклоняются вам, не зная, какой вы на самом деле? Для богов, которые, возможно, дали вам сердце именно для этого? — Майкл сделал шаг ближе. — Или неправильно для вас? Уильям сжал пальцы, опустил голову. — Я боюсь… боюсь, что если позволю себе это, то потеряю всё. Майкл подошёл почти вплотную. Их плечи едва не коснулись. — Тогда скажите мне «нет», Уилл. Скажите — и я отступлю. Слова повисли в воздухе. Шум леса стих, даже птицы будто затаили дыхание. Но губы Уильяма так и не смогли произнести это слово. Он поднял глаза, и в них отразился тот же огонь, что горел в Майкле. Их дыхание смешалось. Между ними осталась лишь тонкая грань — и каждый знал, что пересечь её стоит одного шага. Лошадь заржала, отвлекая их, и Уильям резко отступил, будто очнувшись. — Нам пора ехать, — произнёс он, голос его дрогнул. Майкл кивнул, но в его глазах оставалась решимость. — Как скажете, отец Уильям. Но знайте: я не отступлю, пока вы сами этого не пожелаете. И всю дорогу обратно к Тэю клирик молчал, стискивая чётки, словно в них можно было утопить жгучее желание, что росло с каждым взглядом паладина. Замок жил в постоянном шуме. Звон молотов в кузнице, шаги слуг по каменным коридорам, запах выпечки и пряностей, громкие голоса придворных дам, обсуждающих ткани и украшения. До свадьбы Максин и Лукаса оставалось меньше недели. Все были заняты делом. Все — кроме Уильяма. Его обязанность заключалась в благословении брака и подготовке церемонии в храме. Но сердце его было далеко не в молитвах. — Отец Уильям, — раздался за спиной тихий голос. Он обернулся и увидел Майкла. Паладин был в парадном камзоле, без доспехов, и выглядел непривычно — не воином, а… мужчиной. — Вы слишком напряжены, — сказал Майкл, приблизившись. — Свадьба — важное событие, — сухо ответил Уильям, стараясь не встречаться взглядом. — Важное для них, — Майкл указал головой в сторону шумного зала, где Максин спорила с портным. — А что важно для вас? Уильям не успел ответить. Рядом прошёл слуга с подносом, и паладин воспользовался моментом: его рука скользнула по кисти Уилла, задержавшись чуть дольше, чем позволено. Клирик вздрогнул, но не отстранился. Такие прикосновения стали их тайным языком. В библиотеке Майкл проходил мимо и «случайно» касался плеча. На трапезе его колено порой дотрагивалось до колена Уилла. В коридорах он поправлял сбившийся край рясы, и пальцы задерживались чуть дольше. Каждый раз Уильям чувствовал, как сердце стучит быстрее, как дыхание перехватывает, и вся его решимость рушится. Ночами ему снились те же сны — страстные, стыдные, но такие живые, что он просыпался с дрожью в руках. Однажды вечером, когда он в очередной раз задержался в храме, Майкл вошёл бесшумно. — Вы опять молитесь слишком долго, — сказал он мягко. — Боги не обидятся, если вы позволите себе хоть немного покоя. — Покой мне недоступен, — прошептал Уилл, не оборачиваясь. И тогда он почувствовал: сильные пальцы осторожно коснулись его волос, скользнули по пряди, задержались на затылке. Ничего больше — но этого хватило, чтобы кровь закипела в жилах. — Майк… — он едва выговорил имя. — Нам нельзя. — Тогда скажите мне «нет», — ответил паладин, как и прежде. И снова — слова застряли в горле. За дверями кипела жизнь замка, готовившегося к браку наследницы. Но в сердце Уильяма рождалась иная, запретная клятва — которую он боялся, но не мог разорвать. В храме пахло воском и ладаном. Уильям стоял у алтаря, держа в руках священное писание. Перед ним — Максин и Лукас. Их взгляды то смущённо встречались, то спешно разбегались, как у двух птиц, ещё не решивших, лететь ли в одном направлении. — Держите друг друга за руки, — спокойно произнёс клирик, наблюдая, как пальцы невесты и жениха неуверенно соприкасаются. Лукас, привыкший к военной выправке, смутился. Максин чуть фыркнула, но не отдёрнула руку. — Союз не только сердца, — продолжал Уильям, глядя на них, но думая совсем о другом. — Это союз домов, земель и народов. Но только искренность делает его благословенным. Слова были сказаны для них, но в каждом слоге он слышал отголосок собственной тайной клятвы. Его взгляд непроизвольно скользнул в сторону. У дверей стоял Майкл, чуть в тени, с привычной сдержанной улыбкой. Паладин смотрел на него так, что сердце Уилла болезненно сжалось. Вечером, когда репетиция закончилась и все разошлись, Уильям задержался у алтаря. Он думал, что остался один, но шаги на каменных плитах заставили его обернуться. — Отец Уильям, — прозвучал знакомый женский голос. Максин. Она была без парадного платья, в простой накидке, лицо её освещал мерцающий свет свечей. — Ваше высочество, — клирик поклонился. — Ты хорошо справляешься, — мягко сказала она, подойдя ближе. — Я вижу, как ты стараешься, чтобы всё выглядело безупречно. — Это моя обязанность, — отозвался он. Она помолчала, глядя на него слишком внимательно, будто что-то искала в его лице. Потом тихо добавила: — Но твои глаза… они часто смотрят не туда, куда должны. Уильям замер. — Я не понимаю… — Понимаешь, — перебила она спокойно, но не без жалости. — Майкл. Имя прозвучало, как приговор. — Его взгляд на тебя слишком явен. И твой — в ответ тоже. Клирик опустил голову, сжав пальцы в кулак. — Ваше высочество… это не… — Тише. — Она коснулась его руки, но не с упрёком, а с сестринской мягкостью. — Я не собираюсь тебя обвинять. Но ты должен помнить: он уедет. Свадьба состоится, и Майкл вернётся в Кормир. Его ждут доспехи, войны и долги перед его королём. А тебя ждёт твой народ и твой храм. Слова её были как лезвие. Уильям почувствовал, что дыхание стало тяжёлым. — Ты хочешь верить, что это иначе… но это не так, — продолжала Максин. — Для него это может быть светлой игрой, утешением вдалеке от дома. А для тебя — грех, тяжесть перед богами и людьми. Он хотел возразить, но не смог. Потому что в глубине души знал: её слова — правда. — Я… — выдавил он, — я не хотел… — Я знаю, — мягко сказала она и сжала его ладонь. — Но прошу тебя: береги себя. И не разбивай своё сердце там, где его некому будет собрать. Она развернулась и ушла, оставив после себя запах розовой эссенции и тя жёлую тишину. Уильям остался стоять у алтаря, опустив голову. В ушах ещё звучало: «Он уедет». И впервые он осознал: страх потерять Майкла пугает его сильнее, чем сам грех.