God in his eyes

Уильям стал реже появляться во дворе. Он закрывался в храме, подолгу оставался за алтарём, повторяя молитвы, будто в этих словах мог утопить собственные чувства. Даже на совете он говорил коротко, сухо, избегал лишних встреч. Но Майкл находил его всё равно. Однажды вечером, когда свечи почти догорели, клирик услышал тяжёлые шаги в пустом храме. — Я думал, вы уже спите, — произнёс Уильям, не поднимая глаз. — Я ищу не сон, — ответил паладин, приближаясь. В его голосе звучало что-то мягкое, но непреклонное. — Я ищу вас. Клирик крепче сжал пальцы на книге. — Сэр Майкл, — произнёс он нарочито официально. — Вам не следует приходить сюда в такой час. — Но вы здесь, — просто ответил тот. — И разве я нарушаю покой? Он встал рядом, слишком близко. От него пахло свежим воздухом и сталью — запах походов и долгих дорог. Уилл чувствовал это каждой клеточкой. Следующие дни не принесли облегчения. На прогулке по садам, когда Уильям шёл с посланниками из соседних земель, паладин «случайно» коснулся его плеча. На трапезе — их руки встретились на одном кувшине. В библиотеке — Майкл наклонился слишком близко, указывая на строки древней хроники. И каждый раз сердце Уилла билось так, что он боялся: вот-вот его раскроют. В ночь перед очередной репетицией свадьбы он снова нашёл его. На этот раз — во дворе, под лунным светом. — Вы избегаете меня, — сказал Майкл прямо, глядя в глаза. — Потому что так правильно, — прошептал Уилл. Паладин приблизился. — Правильно для кого? Для богов? Для народа? Для вас? Уильям отвернулся. — Для всех. — Кроме меня, — тихо сказал Майкл. Молчание. Лишь холодный ветер трепал их одежды. И тогда паладин медленно протянул руку и коснулся пальцев клирика. Сначала — осторожно, почти неуверенно, а потом крепче. — Скажите мне «нет», и я уйду, — произнёс он. — Но если вы промолчите… я останусь. Уильям закрыл глаза. Он хотел выговорить то слово — но губы дрогнули, и голос не послушался. И в этот момент он понял: стены, что он строил, уже рушатся. Его ночи стали ещё тяжелее. Сны — ярче, запретнее. Днём он молился больше, чем когда-либо, но каждый шаг Майкла, каждый взгляд, каждое слово лишь глубже врезались в сердце. И где-то внутри уже зрело осознание: этот паладин не остановится. До свадьбы оставалось два дня. Замок Тэя жил в напряжении — все шаги, голоса и даже вздохи казались ускоренными. Столы накрывались вдвое быстрее, глашатаи репетировали приветственные речи, а факелы на стенах зажгли задолго до заката, готовясь к встрече послов. В полдень над морем показались алые паруса Амна. Толпа собралась у причала, чтобы приветствовать корабль. Первым сошёл юноша с гордой улыбкой и дорогим золотым плащом — принц Дастин. Его походка выдавала в нём человека, привыкшего быть в центре внимания. Рядом с ним появилась Сьюзи — его невеста. Девушка была хрупкой, нежной, с робкой улыбкой, словно каждый шаг на чужой земле давался ей нелегко. Позади следовали двое из свиты. Стивен — статный, серьёзный, сдержанный, его лицо словно высечено из камня. И Робин — девушка в дорожном камзоле, тёмноволосая, с живым взглядом. В отличие от Сьюзи, она держалась уверенно, легко оглядывала толпу, и её улыбка была скорее дерзкой, чем приветственной. — Вот и союзники из Амна, — шепнул один из придворных, но все взгляды уже были прикованы к новоприбывшим. Вечером в честь гостей устроили пир. Музыка, танцы и звон кубков не смолкали. Принц Дастин сидел во главе стола и разговаривал с королём Нилом, Сьюзи улыбалась скромно и почти не поднимала глаз, а Робин — напротив — смеялась громче прочих, легко перекидывалась шутками с воинами и явно чувствовала себя в своей тарелке. Стивен же всё время молчал и лишь следил, чтобы на его господина никто не взглянул косо. Для Уильяма же пир был мучением. Он сидел рядом с дипломатами, читал короткие молитвы перед подачей блюд — и всё же снова чувствовал взгляд Майкла. Где бы он ни был — за столом, у колонн, в толпе танцующих — паладин смотрел на него. Не как охранник на священнослужителя. А как мужчина — на того, кого не хочет отпустить. Позднее, когда зал начал пустеть, Уильям вышел на воздух. Каменные ступени вели вниз к садам, и он задержался, вдыхая холод ночи. — Опять вы прячетесь, — сказал знакомый голос за спиной. — Сэр Майкл, — отозвался Уильям, не оборачиваясь. — Я не прячусь. Я ищу покоя. — Покой? — в голосе паладина скользнула тень усмешки. — Вы его не найдёте. Потому что вы больше не принадлежите себе. Клирик резко повернулся. — Вы должны прекратить! Максин права. Через два дня свадьба. Потом вы вернётесь в Кормир. Майкл шагнул ближе. — Вы всё ещё думаете, что для меня это игра? Увлечение на чужой земле? — А разве не так? — голос Уилла дрогнул. — Нет, — твёрдо сказал паладин. — Я готов остаться. Пусть Максин и Лукас создадут союз — но я останусь. Я выбрал не земли, не титулы. Я выбрал вас. Его слова прозвучали громче, чем музыка, доносившаяся из зала. И Уильям почувствовал: земля под ногами стала зыбкой, словно сам воздух требовал ответа. Он не ответил. Паладин, опустив голову, покинул его, возвращаясь в шумный зал. Ночь была тёплой, полная запахов цветущего сада. После шумного ужина гости разошлись по покоям, и только фонари в саду ещё горели для тех, кто не спешил спать. Уильям вышел туда, чтобы перевести дух. Шёпот листьев и журчание фонтана напоминали ему о молитвах — о тихом утешении, которого он теперь тщетно искал. — Красивое место, не так ли? — раздался голос позади. Он обернулся и увидел Робин. Её камзол был расстёгнут на горле, волосы слегка растрёпаны от ветра, и в глазах играла та самая дерзкая искра, что выделяла её среди прочих. — Леди Робин, — Уилл склонил голову. — Поздновато для прогулок. Она усмехнулась. — А для молитв — не поздновато? — её взгляд был острый, но не злой. — Я ведь вижу, вы уходите от пиров первым. Он хотел что-то ответить, но она шагнула ближе, и её голос стал мягче: — Я ещё кое-что вижу. Клирик замер. — И что же? — Ваши глаза, — сказала она просто. — Они ищут его. Всегда. Тишина упала тяжёлая. Уильям почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Вы ошибаетесь… — Нет, — перебила она мягко. — Я не осуждаю. Я понимаю. И, чуть помедлив, добавила: — Потому что дома, в Амне, меня ждёт девушка. Эти слова прозвучали так неожиданно, что Уилл не сразу смог вымолвить хоть что-то. Робин улыбнулась чуть грустно, но уверенно. — Мы тоже должны скрывать наши чувства. Я знаю, каково это — бояться, что боги и люди сочтут тебя грешницей. Знаю, каково — жаждать прикосновения, которое не должно существовать. Уильям отвернулся, глядя в воду фонтана. Сердце стучало тяжело, будто каждое слово Робин подтверждало его собственный страх. — Вы… вы не понимаете моего положения, — выдавил он. — Я — лицо веры. Моё тело названо храмом богов. Я не имею права… Робин шагнула ближе, и её голос стал почти шёпотом: — А если этот храм создан не для того, чтобы вечно отвергать любовь? А если сама любовь — это и есть божественный дар? Уильям закрыл глаза, чувствуя, как её слова пронзают его, как стрелы. И впервые за долгое время он ощутил странное — не осуждение, а поддержку. Когда он вернулся в свои покои, сны снова пришли к нему. Но в ту ночь, помимо Майкла, в этих снах жила и мысль, посеянная Робин: «Может, любовь — это не грех, а милость?» Той ночью Уильям долго ворочался на постели. Разговор с Робин отзвуком бился в голове, и каждый её взгляд, каждое слово звучало так, словно она знала его глубже, чем он сам. Он закрыл глаза, и сон унёс его туда, где свет и тьма сплетаются в одно. Он стоял в храме. Но это был не тот, где он молился каждое утро — этот храм был бесконечен, полон сияния и голосов. — Уильям… — прозвучал зов. Фигуры, сотканные из света, окружали его. Они были богами, тех, кому он служил всю жизнь. И всё же в их глазах не было гнева, не было осуждения. — Ты боишься нас? — спросил один, голос его был как колокол. — Да, — едва прошептал Уилл. — Я согрешил. Моё сердце жаждет того, что не дозволено. Свет вокруг мягко дрогнул. — Ты ошибаешься, дитя. Любовь — не осквернение. Любовь — это дыхание, которое мы вложили в мир. Ты должен возродить её, хранить её, как сокровище. Уильям опустил взгляд. — Но я — избранный. Моё тело названо храмом. Разве храм должен принадлежать человеку? — Храм существует для молитвы, — прозвучало в ответ. — А молитва — это всегда зов сердца. Ты и есть сосуд, чтобы сохранить то, что однажды было утеряно. Ты должен возродить любовь, давно утраченную и сокровенную. Голоса стихли, и остался только свет — ласковый, как объятие. Уильям проснулся с тяжёлым дыханием. Лоб его был влажным от пота, но сердце — впервые за долгие годы — билось не в страхе, а в тихом восторге. Он прошёлся по комнате, и слова богов звучали в его ушах: «Ты должен возродить любовь…» Утром, когда все собрались на утреннюю службу перед свадьбой, Уильям стоял рядом с Майклом. Их руки почти коснулись — и в этом «почти» было больше жара, чем во всех объятиях мира. Уильям впервые не отдёрнул руку.