Чудесное дитя/Miracle children

Гром гремел за окном, пока Какаши поднимался по лестнице к своей квартире, и каждая раскатистая нота усиливала его похмелье. Была воскресная утренняя тишь — к счастью, значит, никакой тренировки с командой. Вчера он и его коллеги-сенсеи весьма бурно отпраздновали этот факт, напившись до беспамятства. Тогда идея казалась отличной, но проснуться вверх ногами на безвкусном диване Гая с полным ртом волос Куренай — это было уже слишком. Больше всего на свете Какаши сейчас хотел поваляться у себя в спальне, перечитывая «Ича Ича» и забыв о существовании любых обязанностей. Он свернул за угол — и застыл. Большую часть пути он проделал с помощью шуншина, избежав ливня. Чего не скажешь о мальчике, скорчившемся мокрым, жалким комком у его двери. От него тянуло кислым, гнилым запахом, словно от давно не вынесенного мусора, а в волосы вплелась половина птичьего гнезда. Теперь стало ясно, откуда в коридоре грязные мокрые следы. — Ну наконец-то, — процедил Саске. Какаши сдержал тяжёлый вздох и мысленно распрощался со своими воскресными планами. Мало того что теперь придётся слушать новую тираду госпожи Сато из соседней квартиры о «хулиганах», которых он якобы водит в «приличный дом». Но вместо этого он просто приложил чакру к замку, отпер дверь и отошёл в сторону, пропуская Саске внутрь. — И тебе доброе утро, — нарочито беззаботно заметил он. Саске лишь фыркнул в ответ — не собирался прощать сенсею тот факт, что его не оказалось дома, когда ученик решил внезапно заявиться в гости в его выходной. Какаши прошёл на кухню, щёлкнул светом, поставил чайник и, прикрываясь ленивым взглядом, следил за мальчиком. Тот аккуратно снял обувь и пошёл за ним, двигаясь осторожно, непривычно. Если бы Какаши не знал лучше, он бы решил, что Саске ранен. Но тот имел привычку идти напролом, даже будучи покалеченным. Нет. Здесь было что-то другое. На Саске был слишком большой куртка, застёгнутая под горло. Выглядел он ужасно: до костей промокший, дрожащий, кожа — бледная до мертвенной восковости, а под глазами — фиолетовые круги. Он явно плохо спал, но не был серьёзно ранен. По крайней мере, ничего, кроме привычных синяков от тренировок. Что-то у него под курткой. Он что-то скрывал. Что-то хрупкое, чего боялся уронить. Именно поэтому двигался так осторожно. Но прямо спросить было нельзя. Саске слишком болезненно реагировал на попытки вторгнуться в его личное пространство. Надо было дождаться, пока он сам расскажет. — Завтракал? — как бы между прочим спросил Какаши, скользнув по столу кружку чая. — Да, — соврал Саске, обхватывая озябшими пальцами горячую керамику. Его плечи немного опустились, словно наконец перестали быть подняты в предвкушении раздражающего вопроса. Какаши дал ему выпить чай спокойно. Дрожь постепенно сошла на нет, напряжение вытекло из фигуры мальчика. Но объяснений он так и не дал. Руки крепко сжимали чашку, взгляд упрямо не поднимался на лицо сенсея. Странно. Очень странно. Снаружи дождь усилился, грохотал по крышам. Этот звук проникал в тёмную квартиру, заполняя тишину между ними, и та тишина казалась естественной — убежищем от внешнего мира. Он пришёл сюда, напомнил себе Какаши. Выбрался в грозу и дождался тебя у двери. Он пришёл к тебе. Иногда Саске так сильно напоминал Какаши самого себя в детстве, что грудь сжимало от боли. Жестокая, упрямая независимость, убеждённость в собственной взрослости при детском теле, резкая агрессия к любому намёку на заботу… Но как бы Саске ни старался, полностью выкорчевать в себе следы детства он не смог. Они всё равно прорывались наружу — как упрямые сорняки. Его ребячьи перепалки с Наруто. Самодовольное сияние, когда его хвалили. И тот взгляд — будто Какаши был непобедим, был всем, чем он мечтал стать; будто не существовало проблемы, которую сенсей не способен решить. И это доверие пугало Какаши сильнее всего. Саске отдал себя в его руки, а это было всё равно что нести свечу в бурю, прикрывая маленькое пламя ладонью от безумного ветра. Задача заведомо невыполнимая. Интересно, чувствовал ли Минато-сенсей то же самое? — подумал он. Это бессилие, эта отчаянная решимость, когда понимаешь: тебе доверено что-то священное, а ты не в силах защитить от всего, что может его сломать. И всё равно готов умереть, пытаясь. Скорее всего — нет. Какаши допил остатки чая и нехотя поднялся с табурета, чтобы заняться завтраком. Саске наконец нарушил молчание, когда он разбил яйца в сковороду — явно слишком много для одного человека. — Я же сказал, я уже ел, — попытался он выдать это властным тоном, но получилось скорее обиженно. Пальцы нервно ёрзали, волосы падали на глаза, пока он сутулился над стойкой. Какаши пожал плечами так, будто ему всё равно: — Ну, а я нет. — Ложь. Утром Гай и Куренай вытребовали у него блинчики, и как единственный, кто умел готовить хотя бы сносно, он был вынужден накормить их всех. — К тому же яйца скоро испортятся, так что помоги мне их доесть, раз уж пришёл. Саске презрительно фыркнул и откинулся на спинку стула. В переводе с «учиха-языка» это означало: Ладно, так уж и быть. Но не забывай, я делаю тебе одолжение. Какаши едва удержался от улыбки. — Кстати, — сказал он как бы невзначай, не оборачиваясь, — не расскажешь, почему от тебя в десять утра в воскресенье несёт помойкой? Саске тут же ощетинился. Вся расслабленность, что появилась в его позе, улетучилась мгновенно. — Тренировка, — отрезал он. Ну что ж. Раз начал, назад дороги нет. — А-а, тренировка, — протянул Какаши. — Я тоже люблю для развития навыков нырять в мусорные баки. Он соскреб яйца на тарелку, резко повернулся и поднёс её мальчику. Саске выпрямился, распушившись, как рассерженный петух. И растрёпанные волосы ничуть не помогали образу. Хорошо ещё, что Наруто здесь нет, мелькнуло у Какаши. Иначе шутки про «утиный хвост» были бы бесконечными. — Если бы у тебя вообще были какие-то навыки, — бросил Саске, злобно сверля учителя взглядом, который мог бы быть внушительным, не будь он насквозь мокрым и на голову ниже груди сенсея. В итоге выглядел просто жалко. — Знаешь, в мои времена ученики уважали своих учителей, — протянул Какаши с показным вздохом. Но пафос пропал даром: Саске уже набросился на еду с жадностью голодного подростка. Хотя нашёл в себе силы фыркнуть: — Может, в твои времена учителя ещё стоили того, чтобы их уважать. Какаши не выдержал и расхохотался. Саске вздрогнул от звука, а потом спрятал лицо в тарелку, позволяя волосам скрыть маленькую, но довольную улыбку. В сердце Какаши хлынула тёплая волна нежности к этому колючему, умному ребёнку. И она прорвалась в голос, когда он спросил: — Ну так что, нашёл хоть что-то стоящее, пока обшаривал… что там, все мусорки Конохи? Мальчишка дёрнулся, метнул взгляд в сторону, потом пробормотал отрицание. Саске считал себя отличным лжецом, потому что обманывал лучше, чем его товарищи по команде. Но это была невысокая планка. Для шиноби уровня Какаши его «секреты» были так же очевидны, как солнце в зимнем небе. Какаши промычал что-то неопределённое и принялся за свою порцию, позволяя тишине говорить за него. Он пришёл сюда, напомнил он себе. Пришёл к тебе. Значит, хочет рассказать. Просто подожди. Для человека, выросшего в окопах, терпеливо дожидаясь вражеского обстрела, это было не самое трудное испытание — сидеть в собственной квартире ради ребёнка. Саске резко отодвинул стул, и на миг Какаши подумал, что просчитался и тот уйдёт. Но мальчик шумно выдохнул, сунул руку в глубокий карман куртки, вытащил что-то и с демонстративным стуком опустил на стойку. Какаши уставился. Часы на стене громко тикали. Он продолжал смотреть. Саске поёрзал, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. — Что это? — наконец выдавил Какаши, отрывая взгляд, полусерьёзно подозревая, что это последствия вчерашнего похмелья. — Что значит «что это»? — вспыхнул Саске. — На что похоже?! — Саске… — Какаши собрал в кулак всю свою волю, чтобы снова взглянуть на предмет. Честное слово, даже в самоубийственные миссии было идти легче. — Это… это самая уродливая тварь из всех, что я видел в жизни. На стойке, пригнувшись, сидело… ну, назвать это кошкой было бы оскорблением для всех кошек. Скорее ёкай. Причём высокого ранга, судя по жёлтым глазам с вертикальными зрачками, в которых блестел злой разум — тот самый, из которого рождается истинное зло. Шерсть у твари была свалявшейся, жирной от грязи, цвет её невозможно было определить. Уши изодраны и кровили. По боку и брюху тянулись верёвки шрамов, вонявших гниением. Хвост — жалкая, потрёпанная верёвка. Но самое жуткое было выражение морды: я наслаждаюсь страданиями и смертью; ты ничто, и если бы мог, я растоптал бы твой труп и смеялся. Саске явно имел другое мнение, потому что вспыхнул так, словно Какаши только что оскорбил его покойную мать. — Самая уродливая тварь, которую я когда-либо видел! — прошипел мальчишка, выглядя готовым впрямь пустить в ход кулаки за честь этого… существа. К счастью, отвечать не пришлось: «ёкай» оскалился и метнулся на Какаши. Тот спокойно перехватил его за шкирку и водрузил обратно на стойку, откуда он был немедленно выхвачен Саске и прижат к груди. Теперь и кошка, и мальчишка сверлили его одинаково ненавидящим взглядом. — Где ты вообще нашёл ЭТО? — спросил Какаши, с подозрением глядя на шипящую тварь. Саске надменно фыркнул и задрал нос, словно вопроса вовсе не было. Какаши вздохнул и, потерев пульсирующие виски, произнёс спокойно, но твёрдо: — Саске. Тот секунду упирался, но потом нехотя встретил его взгляд и пробормотал что-то нечленораздельное. — Не расслышал, — безразлично перебил его Какаши, игнорируя испепеляющий взгляд. Саске раздражённо выдохнул и повторил громче, с тем самым подростковым вызовом: — Возвращался после тренировки. Нашёл его в переулке на улице Кагами. Ну, запах теперь объяснялся. Вероятно, тот жался к мусорным бакам, спасаясь от дождя. Всё это время Саске бережно тёр кошке уши. Он на миг посмотрел вниз и пробормотал, уже тише: — Лил сильный дождь… он выглядел замёрзшим… и голодным, так что… — он осёкся, пристально уставившись в животное, будто оно было единственным, что заслуживало внимания, и почесал его под подбородком. Под пальцами проступали рёбра — худое, истощённое тело. В мокрой шерсти он выглядел жалким… до того момента, пока не приоткрыл глаз и не оскалился. — Я не знал, что делать, — прошептал Саске так тихо, что Какаши едва расслышал. Какаши смягчился. Он никогда не забывал, насколько его ученики ещё молоды. Но иногда это снова и снова ударяло его — особенно в такие моменты. Просто мальчик, подумал он. Просто маленький мальчик. — Главное — согреть его. Ты справился. Теперь с ним всё будет в порядке. Саске поднял глаза, и в них смешались облегчение и желание казаться равнодушным: — Правда? — Да. Нужно только накормить. Иди, умойся, а я приготовлю что-нибудь. Мальчишка посмотрел с подозрением. Какаши закатил глаза: — Обещаю, я не вышвырну твоего адского питомца в окно, пока тебя не будет. Давай, марш — ты весь мой дом провонял. — Это не моя вина! Он сидел в контейнере и не хотел выходить. Пришлось… тьфу, короче! — Саске сердито топнул и ушёл, возмущение пересилило даже его тревогу оставить «кошку» наедине с безумным сенсеем. Лишь когда мальчик скрылся, тщательно сдерживаемая тревога Какаши вышла наружу. Он снова тренировался ночами. Опять. Это было видно по синякам под глазами, по тяжёлым движениям, по стеклянной усталости. Кошмары? Или что-то ещё? Вытащить правду из этого ребёнка — всё равно что зубы рвать. Где-то в аду Минато-сенсей сейчас смеётся надо мной, подумал Какаши. Он вздохнул и перевёл взгляд на более насущную проблему. «Уродец» уставился на него злыми жёлтыми глазами и прорычал, явно угрожая. Какаши почувствовал, как уголки губ предательски дрогнули. Он всегда имел слабость к голодным и драчливым маленьким существам. — Ладно, давай разберёмся, — сказал он. В ванной зашумела вода. К тому моменту, как Саске вышел, вымытый и переодетый в старую одежду Какаши, «Уродец» уже уничтожил рыбу и самодовольно вылизывал шерсть. Мальчишка выглядел ещё меньше обычного — маленьким и смертельно усталым. Он забрался на стул, спрятав зевок в плечо и протянул руки к кошке. Они сидели молча. Только дождь за окном и довольное урчание твари нарушали тишину. — Тебе стоит его оставить, — негромко сказал Какаши. Саске вздрогнул, моргнув, будто только что задремал. — Кого? Лютика? Лютик. Серьёзно? Чёрт возьми, этот ребёнок… Выражение Какаши, должно быть, всё выдало, потому что Саске мгновенно вспыхнул: — Что? У него глаза жёлтые. Как у лютиков! Будто понимая, что о нём речь, «Уродец» повернул голову, сузил глаза и сделал ещё одну попытку отгрызть Какаши лицо. — Ну… ладно. «Лютик», так «Лютик». Тебе стоит его оставить. — Я не могу, — сказал Саске, неуверенно удерживая кошку. — Почему? Похоже, он к тебе привязался. Да и вообще, добиться доверия у раненого зверя — это непросто. Саске нахмурился, глядя то на кошку, то на сенсея. Голос его замедлился от усталости: — А миссии? Мы же можем пропасть на недели. Какаши пожал плечами: — Кошки умные. Поставь дверцу — сам выйдет. Долго дома сидеть не будет. Подкармливай иногда, приглядывай за ним — и этого достаточно. Веки Саске всё чаще опускались, он с трудом удерживал глаза открытыми. Но взгляд его был прикован к шрамам на боку кошки. Какаши протянул руку осторожно — чтобы не спугнуть ни мальчика, ни зверя, — и легко заправил непослушную прядь за ухо. — Каждый заслуживает, чтобы о нём заботились, — сказал он тихо. Саске лениво отмахнулся, но не всерьёз. Саске зевнул, уже не пытаясь прикрыться: — Ладно. Хорошо. Я оставлю его. Но… — он метнул злой взгляд на Какаши, — не потому, что ты сказал. Какаши усмехнулся и поднял руки в притворной капитуляции. Мальчишка чуть улыбался «Лютику» — крошечная, скрытая улыбка, лишь лёгкий изгиб губ, но в глазах — тепло. — Я оставлю его, — тихо повторил он. Он выглядел таким спокойным, почти счастливым, что у Какаши закружилась голова. Хотелось открыть Шаринган и выжечь этот момент в памяти навсегда. Больше всего ему хотелось сказать: Я здесь. Можешь отпустить. Я рядом. Но Саске пока был не готов услышать это. И потому пока было достаточно того, что он рядом, сытый, в тепле и в безопасности. Этого хватало. Какаши тихо вышел из кухни, чтобы смыть с себя остатки вчерашней попойки. Вернувшись, он увидел, что Саске сполз на стуле, задремав, с запрокинутой назад головой. Кошка выбралась из его колен, когда Какаши подошёл ближе. Сейчас он искупает её, а позже — отнесут к ветеринару. Но пока… пусть Саске отдыхает. Он осторожно поднял мальчишку на руки, стараясь не разбудить. Голова безвольно качнулась, пока Какаши нёс его в гостиную, и Саске недовольно фыркнул, когда его уложили на диван, — но тут же свернулся клубком, спрятав лицо в подушки, и тихо пробормотал что-то сквозь сон. Какаши набросил на него одеяло, присел рядом и всмотрелся в лицо. Он стал больше, чем в ту ночь, но всё ещё слишком юн во многом. Какаши вспомнил только что ощущенный тёплый вес в руках — живой, дышащий. И вспомнил другое тело — холодное, неподвижное, залитое кровью. Это несправедливо, решил он. Несправедливо, что на такие маленькие плечи легла столь огромная трагедия. Неправильно, что ребёнку приходится нести наследие великого клана. Он видел трещины — как они расползаются всё шире, как его ученик ломается под этим бременем. То, что он дошёл до этого момента, было само по себе чудом. Одиночество имело свой собственный вес. Какаши знал его слишком хорошо — как оно раскалывает человека пополам, превращая в полупризрак. Он не позволит этому случиться с его детьми. Он поклялся в тот день, когда они прошли его испытание: пока он жив, у них всегда будет к кому прийти, у чьей двери подождать. Он протянул руку и убрал прядь с лица Саске. Тот сонно шмыгнул носом и прижался к ладони, прежде чем снова спрятаться глубже под одеяло. Всё ещё просто дитя. Всё ещё упрямый, живой, добрый. Несмотря ни на что. Чудесное дитя, подумал Какаши с удивлением и ещё раз провёл ладонью по его волосам, прежде чем встать. Поговорить о вреде перетренированности и пользе отдыха можно будет позже. А пока у него был демон-кошка, которую следовало искупать. Он вздохнул, обернулся — и встретил злобный, горящий взгляд «Лютика». — Ну что, уродец, — пробормотал он. — Давай покончим с этим.