Чудесное дитя/Miracle children

— Капитан, отряды сапёров, которых вы отправили, вернулись. Все ловушки и взрывчатка, заложенные нашей стороной, успешно обезврежены, — офицер едва поспевал за шагом Какаши. Тот чувствовал к нему лёгкое сочувствие, но явно недостаточное, чтобы замедлить шаг. Он лишь коротко хмыкнул, давая понять, что слушает, и кивнул группе чунинов, мгновенно вставших по стойке «смирно». Шиноби рядом с ним принял это за разрешение продолжить: — Ива до сих пор не убрала свои заряды, несмотря на бесчисленные напоминания… — Я поговорю с Цучикагэ на сегодняшней встрече и прослежу, чтобы их убрали до заката, Акимичи-кун. Может, десятое напоминание, наконец, дойдёт до головы Ооноки. А пока — разошлите уведомление генинам и всему небоевому персоналу оставаться в пределах лагеря Конохи. Я не хочу несчастных случаев. Акимичи Чобэ недовольно проворчал. Он был всего на несколько лет старше собственных учеников Какаши; его дядя и глава клана, Чоудза, возлагал большие надежды на его политическую карьеру. Так парень и оказался прикован к должности адъютанта. Но Чобэ был не только преданным, но и до ужаса компетентным — что и принесло ему быстрый рост, но временами создавалось впечатление, что от него невозможно отделаться. И уж точно он не одобрит, куда сейчас направлялся Какаши. Усталость таилась в его сознании, как хищник в засаде, готовый броситься в тот миг, когда он оступится. Но Какаши стиснул зубы и заставил ноги двигаться. Последний раз он спал больше пятидесяти часов назад — когда буквально загнал Сакуру отдыхать и сам вырубился рядом, с её головой на плече. Его разбудил час спустя извиняющийся АНБУ с сообщением, что Хокаге требует его присутствия. Сейчас он держался на чакра-пилюлях и сигаретах, выпрошенных у Шидзуне. Всё это слишком напоминало Третью войну и бесконечные дни до перемирия. Но работы хватало, и с Цунаде, занятой ранеными, всё ложилось на его плечи. И Какаши не жаловался — не по-настоящему. Если быть честным с самим собой (что он обычно избегал), ему даже нравилось. Здесь не было места для призраков, терзающих голову, не было времени перебирать все свои ошибки и грехи. Пока нужно было организовывать снабжение и перевозить раненых — для страданий будет время потом. Но сейчас люди зависели от него. И потому он заставлял тело идти дальше — туда, где лагерь редел, и шум войны стихал до тревожной тишины. Впереди вырастал одинокий шатёр. Какаши шёл прямо к нему. — Капитан… — голос Чобэ задрожал, — я правда не думаю… то есть, ради вашей безопасности… да у вас же встреча… Его сбила с толку лишь твёрдость взгляда Какаши. — Тебе не стоит беспокоиться за мою безопасность, Чобэ-кун, — он изо всех сил пытался не показать раздражение. Вина мальчишки в его собственном истощении не было; тревога его была естественна, как бы ни жгла изнутри. Получилось не слишком — Акимичи побледнел, но склонил голову в знак уважения. Какаши позволил себе короткий вздох, смягчил голос: — Спасибо за заботу, но я справлюсь. Это то, что я должен сделать. Юноша выпрямился во весь свой внушительный рост и упрямо посмотрел прямо в глаза, словно он был генералом, а Какаши — его офицером: — Ладно. Но если вы не выйдете через час — я решу, что он вас убил, и подниму тревогу. Почему, чёрт возьми, только мне достаются такие наглые дети? — подумал Какаши. Уверен, ни одному другому командиру так не достаётся. Он покачал головой с досадой и подошёл к шатру — один. Вокруг него лежала тишина, будто он шагнул сквозь портал в город-призрак. Никто не решался подойти — не только из-за печати, растянувшейся по периметру, но и из-за постоянной стражи АНБУ. Его чакра дрожала под кожей, отвечая на пульсирующий узор, впитавший кровь и крючья чакры. После войны Сакура боролась за жизнь Наруто и Саске, а Какаши — за право последнего хотя бы остаться живым. Он уговаривал Каге и командующих, что его бывший ученик больше не угроза. Компромисс оказался таким: сияющая печать, которую он сам начертал за сутки после победы. В неё были вплетены только чакры его команды и Цунаде. Мера предосторожности, убеждал он, чтобы ограничить шансы Учиха на побег. К счастью, фуиндзюцу почти вымерло: любой настоящий мастер сразу бы понял, что печать создана не ради безопасности союзных войск. Нет. Саске был проблемой для Деревень, и слишком многие хотели, чтобы он никогда не вернулся в Коноху. Какаши не собирался рисковать. С этой печатью он хотя бы знал, что к мальчишке смогут попасть только те, кому он доверяет. Он послал импульс чакры стражам, почувствовал их ответное признание и вдохнул глубже, прежде чем приподнять полог. Внутри было темно: плотная ткань отсекала большую часть утреннего света. Что-то просачивалось сквозь швы, делая тьму серой, размывая границу света и тени. Какаши отпустил полог, и остатки звуков стихли. Единственное, что осталось — ровное дыхание фигуры на лежанке. Оно звучало оглушительно в этой тишине. Казалось, он снова оказался в Камуи — в пространстве, отрезанном от мира. Будто в этой вселенной были только он и мальчишка на койке. Саске притворялся спящим. Даже не шелохнулся, когда Какаши опустился на табурет рядом, — дыхание ровное, глубокое. И Какаши позволил себе мгновение — просто смотреть. Впервые за четыре года он мог разглядеть его без звона адреналина в крови, без стука клинков, без надвигающейся угрозы. Просто он и мальчишка, что когда-то был его учеником. Сакура, как всегда, справилась отлично. Саске выглядел так, словно проиграл тяжёлый бой, но не так, будто одной ногой стоял в могиле. Только перевязанная рука и повязка на глазу говорили о том, что всё было куда серьёзнее, чем школьная драка. Собственный глаз ныл фантомной болью. Какаши проигнорировал её. На секунду он позволил себе представить другую жизнь: что Саске просто вернулся после жёсткой миссии, что его ждали забота и безопасность все эти годы; что за стенами не толпилась толпа, жаждущая его крови; что он сам не провалил всё, что только можно. Но это было ложью. Он провалил. И никакие мечты уже не помогут Саске. Жгучая боль в глазу вернула его в реальность. Перед ним сидел не тот мальчишка, и прежним он уже не станет. Он стал куда искуснее притворяться спящим, чем в двенадцать. Тогда его маленькое тело лишь напрягалось в судорогах, когда он просыпался от кошмара и видел рядом сенсея, гладящего его волосы и тихо напевающего, пока костёр грел спину. Какаши понимал этот порыв: есть нежность, на которую способен только под прикрытием сна и ночного неба. Поэтому он делал вид, будто ничего не заметил, пока тело ученика не расслаблялось и тот снова не засыпал. Но кое-что не меняется. И, похоже, терпению Саске он так и не научился, потому что вдруг нарушил тишину: — Пришёл читать лекцию? Сказать, что я сам виноват? — Голос вялый, почти безжизненный. Слова чуть тянулись — явно от обезболивающего, что поступало в вену из капельницы. Отсутствие обычной ярости и презрения тут же насторожило Какаши. Нужно было быть осторожным. — Ты правда так думаешь? — А зачем ещё ты здесь? — Саске, наконец, повернул голову, открыл единственный глаз. На его лице появилась жёсткая, страшная улыбка. Кроваво-красный глаз впился в Какаши. — Разве что пришёл добить. И хотя голос звучал легко, безразлично даже, тело его было натянуто как струна. Пальцы дёрнулись, словно он собирался сложить печать, и глаз следил пристально, отмечая каждый вздох. И тут до Какаши дошло: он боится его. Боится Какаши. Он думает, что я пришёл его убить. Осознание ударило ледяным ведром по голове. Дышать стало трудно. Перед внутренним взором вспыхнула Встреча Каге, отчаянный крик Сакуры и холодный ужас, как масло по воде, растекающийся по венам. Необходимо было выбрать — и кровь его учеников пролилась бы в любом случае. Мысль убить Саске тогда разрывала сердце, и он знал: если пойдёт до конца, то погибнет сам. Сядет где-нибудь и уже не встанет, утонет в собственной крови, падёт на первый же клинок. В нём не останется ничего живого. Видеть страх Саске сейчас было тем же самым, что истекать кровью, ножом в живот. Сколько жизней ты ещё разрушишь, Убийца Друга, прежде чем насытишься? Тени шатра укутали его в мягкую тьму, скрыв дрожь в руках, когда он встретил взгляд Саске. В темноте легче было быть честным. Саске слишком часто лгали, и Какаши не хотел пополнить этот ряд. Он наклонился вперёд, положил предплечья на колени и сказал прямо: — Я здесь, потому что забочусь о тебе. Потому что скучал. Потому что хотел убедиться, что ты в порядке. И только. Он ждал насмешки, яростного выпада, привычного укола. Но дыхание Саске вдруг сбилось — слишком быстрое, прерывистое. Он отвёл взгляд, метался им по шатру, лишь бы не встретиться с глазами сенсея. — И только, Саске, — повторил Какаши тише, но твёрдо. И словно дамбу прорвало. Внезапный поток ярости прорвал его апатию: — Мне не нужно, чтобы ты… ты не… я не просил, чтобы ты… — голос с каждой обрывочной фразой всё повышался, пока не сорвался на крик и треснул. Он резко замолчал, тяжело дыша. Снаружи тревожно дрогнула чакра стражи. Какаши удерживал свою ровной и спокойной. Нельзя было пугать их ещё больше — иначе они ворвутся внутрь. Он позволил тишине устояться, дал Саске справиться с дыханием, и только тогда тихо сказал: — Тебе не нужно просить. Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Саске хрипло усмехнулся и покачал головой. В этот момент он выглядел странно юным — щёка прижата к подушке, взгляд упрямо отвёрнут. Вся ярость, что подпитывала его, вдруг покинула, оставив лишь усталость и уязвимость. — Всё не так просто. Никогда не бывает, — прохрипел он, будто с веками усталости в голосе. Всегда ожидающий подвоха, ножа в спину. Будь на его месте сейчас Наруто или Сакура — Какаши взял бы их за руку и сказал, что теперь они в безопасности, что больше никто не причинит им боли. Но Саске не принял бы этого; у него не было причин доверять. Слишком часто его использовали и бросали такие, как Какаши. — Это так просто, — упрямо повторил Какаши, стараясь, чтобы в голосе прозвучала вся искренность. — Я понимаю, если ты не веришь. Но это правда. Прости, что я дал тебе столько поводов сомневаться. Наконец, Саске встретил его взгляд. Он выглядел… маленьким и ужасно одиноким — словно искал на его лице хоть малейший признак лжи, чтобы мир снова стал понятным. — Я не… я не понимаю, — тихо сказал он растерянно, а потом голос его стал яростным, почти умоляющим, как будто он пытался убедить Какаши в своей виновности: — Я пытался убить тебя! Я ушёл! Я предал всё, чему ты меня учил, всё, за что ты стоял! Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Их нельзя было отмахнуть, нельзя было вычеркнуть. Они сжигали воздух, как пожар в доме. Рука Саске сжалась в кулак, и взгляд Какаши сам потянулся к нему. Когда-то эти руки были крошечными, помещались в его ладони целиком — удивительно сильные для своего размера, но всё же детские, с мозолями от бесконечных тренировок. Какаши протягивал руку, чтобы поправить бросок или осмотреть ссадину — и маленькая ладонь исчезала в его. И сейчас он с какой-то остротой осознал, насколько те руки выросли: длинные, жилистые пальцы, шрамы, которых он не перевязывал, и зияющая пустота там, где раньше было целое. Слишком большие для его ещё подросткового тела — как у щенка, который ещё не дорос до собственных лап и клыков. Эта мысль едва не вызвала улыбку и успокоила то дикое, что рвалось из груди. Просто дитя. Даже после всего. Просто мальчик. Всё ещё живой, упрямый — и, наконец, наконец-то дома. Несмотря ни на что. Какаши поднял взгляд и встретил пронзительный взгляд Саске. — Ты правда пытался, — признал он без колебаний. Тот шумно втянул воздух, готовясь к удару. — Но ты — моё чудесное дитя. Брови Саске сошлись. Вся его ярость обернулась замешательством. — Я… что это вообще значит? Какаши улыбнулся и поднялся. Час почти вышел, а Чобэ был слишком пунктуален. Саске следил за ним глазами, недоумение вытеснило прежний страх. Двигаясь медленно и открыто, Какаши наклонился к постели и коснулся губами лба ученика. — Это значит, — произнёс он, выпрямляясь, — что ты всегда возвращаешься ко мне. Конец.