Без права на ошибку

Солнечный луч, горячий и настойчивый, пробивался сквозь легкую тюль на окне цветочного ларька, разбиваясь на тысячи искр в каплях воды, оставшихся после утреннего полива. Воздух, густой и тяжелый от смешения десятков ароматов, казалось, можно было резать ножом: сладкая ваниль левкоев, пряная горечь пионов, свежая прохлада зелени и пьянящий, почти что физически ощутимый запах свежесрезанных роз. Энни Леонхарт, стоя за прилавком, с привычной, отточенной до автоматизма точностью собирала букет. Длинные, гибкие пальцы, обычно такие цепкие и жесткие, сейчас двигались с неожиданной нежностью, подбирая к молочно-белым лилиям несколько хрупких ландышей, чьи миниатюрные колокольчики дрожали от каждого ее движения. Она погрузилась в ритмичный, почти медитативный процесс, где было место только шелесту оберточной бумаги, щелчку ножниц и тихому собственному дыханию, отгораживающему от всего остального мира. И когда последний ландыш занял свое место, а тонкая серебристая лента обвила стебли, дверь в ларек с легким скрипом открылась, впустив внутрь не только порцию уличного шума, но и двух ее подруг. Хитч Дрейс вошла первой, как всегда, делая это с таким видом, будто она не покупатель, а владелица заведения, явившаяся с утренней проверкой. Ее каблуки отчетливо пробивали дробь по деревянному полу, а легкое летнее платье цвета спелого манго словно принесло с собой еще одно солнце в и без того залитое светом помещение. За ней, чуть смущенно переминаясь на пороге, следовала Саша Браус, ее взгляд уже с тоской и надеждой скользнул в сторону вазонов с хризантемами, которые Энни держала скорее для антуража, чем для продажи. — Мое спасение! — провозгласила Хитч, выгружая на прилавок картонный поднос с тремя стаканчиками. Аромат свежесваренного кофе немедленно вступил в схватку с цветочными духами и, надо признать, начал побеждать. — Я уже думала, мы не доедем. Пробки на Набережной — это какой-то отдельный вид ада. Особенно утром. Энни молча кивнула, откладывая готовый букет в сторону. Ее взгляд упал на стаканчики: тот, что был помечен крестиком, она без слов определила как свой, американо, темная и горькая необходимость для пробуждения. Хитч, достав свой латте на кокосовом молоке, с наслаждением сделала первый глоток, оставив на крышке след помады кораллового оттенка. — Для тебя, мрачная нимфа флоры, — с ухмылкой протянула она Энни заветный стакан. — Без сахара, без молока, без радости. Как ты любишь. — Спасибо, — коротко бросила Энни, чувствуя, как тепло стакана согревает ладони, вечно холодные от работы с цветами и водой. Первый глоток действительно был горьким и обжигающе крепким, но именно таким, каким и должен был быть. Он вернул ощущение реальности, слегка размытое цветочной идиллией. Саша, тем временем, уже пристроилась у узкой полки с сувенирами, аккуратно потрогала керамического горшочного ежика и с благоговейным вздохом взяла свой раф. Сладковатый запах ванильного сиропа и сливок тут же разлился вокруг нее. — А я беру всегда одно и то же, — призналась она, снимая крышечку. — Один раз попробовала и теперь не могу отказаться. Как та картошечка в столовой возле нашего офиса. Идеально. Хитч фыркнула, облокачиваясь на прилавок и окидывая ларек оценивающим взглядом. —Ну, как ты тут, одна среди этой красоты и тишины? Не заскучала еще? Никаких интересных клиентов? Никаких симпатичных курьеров, которые заходят вручить тебе накладную? — она подмигнула, и Энни лишь покачала головой, делая еще один глоток кофе. — Только старушки, которые по полчаса выбирают герань, и влюбленные юноши, краснеющие при слове «роза». Ничего нового. — Жаль, — с искренним сочувствием протянула Хитч. — А я вчера познакомилась с очаровательным барменом из нового места на набережной. Карие глаза, такие глубокие, что тонуть можно, и улыбка… — она мечтательно вздохнула, но ее рассказ был прерван. Дверь снова открылась, и на этот раз в проеме показалась пожилая женщина в широкополой шляпе. Она неуверенно оглядела ларек, ее взгляд выхватил только что законченный Энни букет из лилий и ландышей. — О, это именно то, что нужно! — просипела она, обращаясь больше к цветам, чем к флористу. — Для моей невестки. Она обожает лилии. Можно забрать? Энни кивнула, привычным движением завернула букет в еще один слой плотной бумаги и принялась пробивать чек. Хитч и Саша отошли в сторонку, дав закончить сделку. И когда старушка, счастливая, прижимая цветы к груди, вышла на улицу, а звонок над дверью затих, в ларьке вновь воцарилась знакомая тишина, нарушаемая лишь тихим потягиванием кофе. — Ну, так как ты? — Хитч, облокотившись локтем на прилавок, подперла подбородок ладонью и уставилась на Энни с настойчивым любопытством. — Здесь, среди этих роз и тюльпанов, окончательно не растворилась? Не начала с ними разговаривать по утрам? Энни лишь пожала плечами, отставляя в сторону свой почти допитый американо. Ее пальцы снова потянулись к стеблям, к новому букету, который только предстояло собрать. «Разговаривать с цветами» — это было слишком даже для такого тихого утра. — Дни как дни. Открываю ларек в семь, закрываю в восемь. Поливаю, подрезаю, составляю композиции. Интересного мало. Все как обычно. — О, у меня как раз на этой неделе был жуткий завал! — оживилась Саша, делая большой глоток своего сладкого рафа. — Нам привезли новую партию образцов тканей, и мне поручили все каталогизировать. Целых два дня я только и делала, что разбирала эти шелка и бархаты по цветам и номерам. Глаза просто вытекали. Но зато в пятницу шеф сказал, что мы все идем в тот новый итальянский ресторан, тот, что с открытой террасой! — ее глаза загорелись при мысли о предстоящем пире. Хитч покачала головой, скептически хмыкнув. —Ресторан? Это, конечно, мило, но не более. А вот я вчера была на потрясающей вечеринке в клубе «Затмение». Там был диджей из Нидерландов, ты просто не представляешь! Люди, музыка, атмосфера… Энни, тебе бы это не помешало. Сидишь тут в своей оранжерее, как монашка в келье. Энни молча протянула руку за мотком серебристой ленты, ее взгляд был сосредоточен на нежных лепестках пионов, которые она собиралась сочетать с веточками эвкалипта. Работа успокаивала, приводила мысли в порядок. Шумные клубы и толпы людей никогда не были для нее привлекательными. — Знаешь что, — Хитч внезапно выпрямилась, ее лицо озарила идея. — Давай сегодня вечером куда-нибудь сходим? Необязательно в клуб. Можно просто прогуляться по набережной, посмотреть на огни, посидеть в каком-нибудь баре с хорошим видом. Расслабиться, наконец. Я уверена, тебе это нужно. Ты слишком серьезная стала. Саша, услышав это, захлопала в ладоши, едва не расплескав остатки кофе. —Да, да, да! Это же отличная идея! Я как раз слышала, Жан, Конни, Хистория и Марко тоже собираются. Марко сказал, что будет его знакомый, кажется, Марселем зовут. Очень, по его словам, интересный парень, переехал недавно… Имя прозвучало негромко, почти невзначай, вплетенное в радостный лепет Саши. Но его оказалось достаточно. Пальцы Энни, в этот момент как раз затягивавшие ленту вокруг стеблей, резко дрогнули, разжались. Металлический предмет, холодный и тяжелый, выскользнул из ее руки, громко звякнул о деревянную столешницу и упал на пол. Серебристая лента, так и не закрепленная, беспомощно соскользнула набок, нарушив весь тщательно выверенный баланс букета. Пионы, лишившиеся опоры, наклонились, а несколько лепестков, нежные и уязвимые, оборвались и упали на прилавок, словно капли розовой краски. Наступила секундная пауза, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене. Энни застыла, глядя на испорченную композицию. Ее лицо было каменным, но в глазах, обычно таких холодных и спокойных, мелькнула быстрая, почти животная тень — что-то среднее между испугом и яростью. — Ой! — воскликнула Саша. — Прости, я, наверное, тебя отвлекла… — Ничего страшного, — голос Энни прозвучал глухо, будто из-под земли. Она медленно наклонилась, подняла ножницы с пола и положила их на место. Ее движения были резкими, угловатыми. — Просто неловкое движение. Она молча принялась разбирать испорченный букет. Пионы, эвкалипт — все пошло в отходы. Начинать приходилось с чистого листа. Пальцы, обычно такие ловкие, сейчас казались деревянными и непослушными. — Так что насчет вечера? — не унималась Хитч, внимательно наблюдая за подругой. Ее взгляд стал чуть более пристальным, аналитическим. — Марсель, говорят, парень с юмором. Марко его с института знает. По-моему, прекрасный повод развеяться. Энни, не поднимая головы, потянулась к новой охапке цветов — на этот раз это были белые розы и гипсофила. Безопасный, стандартный вариант. —Нет, — ответила она коротко и безапелляционно. — Спасибо за приглашение, но у меня дела. Не смогу. — Какие дела? — не сдавалась Хитч. — Закрыла ларек и свободна. У тебя же нет второго ночного дежурства среди этих орхидей. — Дела, — повторила Энни, и в ее голосе впервые зазвучали стальные нотки, предупреждающие, что тема закрыта. — Ничего не выйдет. Идите без меня. Хитч задержала на ней взгляд еще на несколько секунд, затем пожала плечами и с легкой, почти неощутимой усмешкой отхлебнула свой латте. —Как скажешь, затворница. Твое право отказываться от всего веселого в этой жизни. Мы тогда тебе потом фотки скинем. Саша тяжело вздохнула, ее плечи сникли от разочарования. Она уже представляла себе, как весело они бы провели время все вместе, и как обидно, что Энни снова остается в стороне. —Жаль, — прошептала она. — Очень жаль. А пиццу мы, наверное, будем заказывать с грибами и пепперони…

...

Последний луч заходящего солнца, словно раскаленная докрасна проволока, задержался на секунду на металлическом засове, а затем погас, уступив место наступающим сумеркам. Ровно в восемь Энни повернула ключ в замке, и тихий щелчок прозвучал как точка, поставленная в конце длинного, монотонного предложения. День был закончен. Изнутри ларек пах уже не свежестью, а усталостью — приглушенным ароматом увядающих стеблей, стоячей воды в ведрах и пылью, осевшей на лепестки за долгие часы. Она потушила свет, оставив лишь дежурную лампу-ночник у потолка, которая отбрасывала призрачные синие тени на замершие силуэты цветов. На улице стало прохладнее, и легкий ветерок гнал по асфальту обертку от конфеты и несколько опавших листьев. Энни задернула роллету, привычным движением проверила замок и, накинув на плечи легкую куртку, двинулась домой. Ее шаги по пустынному тротуару отдавались глухим, одиноким эхом. Город вокруг жил своей вечерней жизнью — горели витрины, спешили люди, слышался отдаленный гул машин, — но все это оставалось где-то снаружи, за толстым невидимым стеклом. Она шла сквозь этот шум, не слыша его, погруженная в собственные мысли, которые кружились беспокойным роем, но так и не складывались во что-то определенное. Подъезд ее дома встретил ее запахом старого линолеума и сладковатым ароматом чьей-то готовящейся еды. Лифт, как всегда, поскрипывал и жалобно вздыхал на последнем этаже, прежде чем открыть двери. Ключ повернулся в замке, и дверь в ее квартиру отворилась беззвучно, впустив ее внутрь. И как всегда, внутри было «никак». Воздух стоял неподвижный, спертый, пахнущий пылью и одиночеством. Она щелкнула выключателем, и свет от единственной люстры в прихожей упал тусклый, желтоватый, будто нехотя освещая пространство. Он не заполнял комнату, а лишь подчеркивал ее пустоту, ложась тяжелыми тенями в углах. Квартира была маленькой, почти клетушкой: прихожая, сразу переходящая в комнату, совмещенная с кухонной зоной, и маленькая ванная. Мебели минимум — диван, стол, стул, шкаф для одежды. Никаких безделушек на полках, никаких картин на стенах, только голые обои холодного серого оттенка. Казалось, здесь не жили, а лишь изредка ночевали. Единственным ярким пятном, единственным свидетельством того, что здесь вообще возможна какая-то жизнь, был кактус на подоконнике. Неприхотливый, колючий, он тянулся к стеклу, и под искусственным светом его зеленый стебель казался почти искусственным, бутафорским. Энни бросила сумку на диван, сняла куртку и повесила ее на единственную вешалку у двери. Ее движения были механическими, отработанными до автоматизма. Она подошла к холодильнику, открыла его — внутри стояла бутылка с водой, кусочек куриной грудки, пачка масла и несколько йогуртов с истекшим сроком годности. Закрыла. Кипятить чай или разогревать ужин не было ни сил, ни желания. Она просто налила себе стакан воды и, не допив, поставила его на стол. Тишина в квартире была абсолютной, давящей. Она села на край дивана, уставившись в стену напротив, и в этот момент привычная, почти осязаемая гнетущая пустота была внезапно разорвана. Резкий, вибрирующий звук мобильного телефона заставил ее вздрогнуть. Гудок прозвучал неожиданно громко в этой тишине, настойчиво и требовательно. Энни медленно потянулась к сумке, отыскала на дне аппарат и посмотрела на экран. На нем горело единственное слово: «Отец» Она замерла на секунду, ее пальцы сжали холодный корпус телефона так, что костяшки побелели. Потом, сделав короткий, почти незаметный вдох, она провела пальцем по экрану, принимая вызов, и поднесла трубку к уху. Голос в трубке был низким, немного хрипловатым, но знакомым до каждой интонации, и он словно раздвинул стены маленькой квартиры, наполнив ее теплом, которого так не хватало. — Дочка? Ты на месте? — спросил он, и в его тоне прозвучала та самая, привычная забота, которая всегда заставляла что-то внутри Энни сжиматься и одновременно таять. — Да, папа, только пришла, — ответила Энни, откинувшись на спинку дивана и закрыв глаза. Ее голос, обычно такой ровный и бесцветный, смягчился, в нем появились едва уловимые обертоны. — Работа как работа. Ничего нового. — А цветы? Продаются? Люди радуются? — он всегда спрашивал об этом, будто от продажи каждого букета зависело нечто гораздо большее, чем просто выручка за день. — Продаются. Одна женщина букет лилий купила для невестки. Довольная ушла. — Вот и хорошо, — в голосе отца послышалось удовлетворение. — Значит, день прошел не зря. Красоту людям даришь. Это важно. А ты как? Не устала? Выглядишь ты, наверное, бледной. Ты бы чаю с чем-нибудь горячим выпила. Энни тихо улыбнулась в трубку, этот вечный родительский рефлекс — накормить, согреть, несмотря на расстояние. — Я в порядке, папа. Все хорошо. А ты как? — она сама почувствовала, как ее собственный тон стал мягче, заботливее. На другом конце провода раздалось короткое, сдержанное покашливание, которое он попытался заглушить, но у него это вышло не очень убедительно. — Да я… ничего. Всё в порядке. Маленько что-то горло саднит, не больше. Погода, наверное, меняется. Энни сразу насторожилась, ее пальцы снова сжали телефон чуть сильнее. — Опять ты себя запустил? Температура есть? Врача вызывал? — Нет, что ты, какая температура! — он отмахнулся, и она ясно представила себе его жест — широкий, размашистый, отбрасывающий все тревоги прочь. — Здоров как бык. Просто возраст, дочка. Не молодею. Сегодня, кстати, дел было много. Сходил в магазин, купил себе свежей рыбки, пожарил на ужин. Потом во дворе ту рыжую кошку кормил, помнишь, ту, что с ободранным ухом? Совсем ручной стала, на колени прыгает. А еще цветы полил. Ирисы, которые в прошлом году сажал, так те уже бутоны набрали, скоро зацветут. Говорят, это к добру. Энни слушала его неторопливый рассказ, и картина возникала сама собой: крепкий мужчина в растянутом свитере, неспешно идущий по своим делам, окруженный тишиной и простыми, но такими важными для него заботами. Это умиротворяло. Но последние слова заставили ее встрепенуться. — Папа, ты же опять в огороде копался? — в ее голосе зазвучала легкая укоризна, смешанная с тревогой. — Я же тебя просила! Спина у тебя болит, а ты опять наклоняешься, таскаешь землю. Тебе нельзя напрягаться. Найми кого-нибудь или просто откажись от этих грядок. — Да брось ты, — он фыркнул, и она снова ясно увидела его упрямое выражение лица. — Что я, инвалид? Пока руки-ноги работают, буду сам о своем огороде заботиться. Это мне терапия, лучше любой гимнастики. А то сядь в кресло и с телевизором срастись — вот тогда и помрешь. Не беспокойся обо мне. Я крепкий орешек. Энни хотела было возразить, привести еще десяток аргументов, но поняла, что это бесполезно. Он всегда был упрям. И в глубине души она была благодарна за это упрямство — оно не давало ему сломаться. — Ладно, — сдалась она, с легким вздохом. — Но обещай, что будешь осторожнее. И если что, сразу же позвонишь врачу. Или мне. — Обещаю, обещаю, — поспешно сказал он, и она поняла, что он уже хочет закончить разговор, чтобы не продолжать эту тему. — Не задерживаю тебя. Ты, наверное, устала. Иди отдыхай. Выпей чаю. И спать ложись пораньше. — Хорошо, папа, — Энни почувствовала, как по телу разливается приятная усталость, но уже не та, что была до звонка, а спокойная, мирная. — И ты тоже не засиживайся. И чай с медом выпей, для горла. — Выпью, обязательно. Спокойной ночи, дочка. — Спокойной ночи, папа. Она еще секунду послушала тишину в трубке, прежде чем положить телефон на стол. Комната уже не казалась такой унылой и чужой. Голос отца, его простые заботы о кошке и ирисах оставили после себя незримое, но ощутимое тепло, словно плед, наброшенный на плечи. Да, он был упрям и не хотел себя беречь, но он был жив, он звонил, он беспокоился о ней. И пока это продолжалось, мир не казался таким уж холодным и безразличным. Она подошла к окну, посмотрела на огни города, и на мгновение ей показалось, что она чувствует слабый, едва уловимый аромат ирисов из палисадника за сотни километров отсюда. Тишина в квартире после звонка отца стала звенящей, подчеркнутой, почти физически ощутимой. Тепло, принесенное его голосом, постепенно рассеялось, уступив место привычной прохладной пустоте. Энни отодвинулась от окна и, поборов мгновенную слабость, направилась на кухню. Действия ее были выверены: достать из холодильника заветренную куриную грудку, отмерить полстакана гречки, налить в кастрюлю воды. Она не включала свет на кухне, довольствуясь тусклым отсветом из комнаты, и ее силуэт двигался в полумраке, как тень. Шипение воды на плите, бульканье крупы — эти звуки ненадолго нарушили гнетущую тишину, но не смогли ее победить. Они лишь подчеркивали общее ощущение безжизненности. Когда ужин был готов, она переложила безвкусную, пресную грудку на тарелку рядом с горкой серой гречки, даже не попытавшись как-то украсить или разнообразить эту аскетичную картину. Села за стол, одиноко стоявший у стены, и принялась медленно, без всякого аппетита, жевать. Вилка скрипела по глазури тарелки, и этот звук сливался с мерным, монотонным тиканьем настенных часов, отсчитывающих секунды ее одиночества. С каждым движением стрелки, с каждым безвкусным куском моральное напряжение внутри нее нарастало, сжимая виски невидимым обручем. Мысли, которые она старательно отгоняла весь день, теперь возвращались с удвоенной силой. Имя, оброненное Сашей. Марсель. Оно вонзилось в сознание, как заноза, и теперь пульсировало, напоминая о себе с каждым ударом сердца. Воспоминания, смутные и обрывочные, всплывали из глубины, но она тут же их гнала прочь, заставляя себя сосредоточиться на еде, на пустой тарелке, на трещине на столе. Но становилось только хуже. Давящее чувство тревоги, словно туман, заполняло комнату, делая воздух густым и трудным для дыхания. Она чувствовала, как сжимаются мышцы спины, как холодок страха пробегает по коже. За окном окончательно погасла вечерняя заря, и тьма, густая и непроглядная, медленно, но верно поглотила город. Огни уличных фонарей и окон не спасали — они лишь подсвечивали эту тьму, делая ее еще более зловещей и всеобъемлющей. Она смотрела в черное стекло, и ей казалось, что эта тьма смотрит в ответ, приглашая, подмигивая ей тысячами невидимых глаз. Тень от ее фигуры, отброшенная на стену, казалась огромной и искаженной. Последний кусок курицы застрял в горле. Она отпила воды и отодвинула тарелку. Еда не лезла. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Медленно, словно против своей воли, она поднялась и направилась в спальню, вернее, в ту часть комнаты, где стоял шкаф. Она открыла его и достала оттуда не пижаму, не домашние штаны, а совсем другую одежду. Темные, почти черные джинсы в обтяжку, которые сидели на ней как вторая кожа. Простую темно-серую футболку без каких-либо принтов. И тяжелую, плотную кофту с капюшоном, из грубой шерсти. Она быстро переоделась, и смена образа была словно смена кожи. Исчезла флорист, уставшая после рабочего дня. Ее место занял кто-то другой — собранный, напряженный, готовый к действию. Она подошла к дивану, откинула сиденье и из потайного отделения достала небольшой, но вместительный черный рюкзак. Проверила молнии, вес. Плечи ее расправились, взгляд, уставший и рассеянный еще минуту назад, стал острым, сконцентрированным, устремленным в одну точку. Она потушила свет в комнате, и ее фигура растворилась в темноте. Оставалось лишь слабое сияние от уличного фонаря, выхватывающее из мрака край стола и спинку стула. Беззвучно, как призрак, она пересекла комнату, накинула рюкзак на одно плечо и вышла в прихожую. Ключи глухо звякнули в ее руке. Еще один взгляд на темную, безжизненную квартиру, на кактус на подоконнике, черный силуэт которого теперь казался угрожающим. Затем щелчок замка. И тишина.

...

Подземелье спортивного комплекса пахло сыростью, старым деревом и сладковатым дымом дешевых сигар. Глухой грохот шаров из бильярдной оглушительно отражался по низким бетонным сводам, смешиваясь с грубым смехом и отборной бранью. Энни, не замедляя шага, прошла через это царство полумрака и шума. Ее темная фигура скользила вдоль стены, почти сливаясь с тенями. За одним из столов, под тусклым абажуром, шла напряженная игра. Среди коренастых, потных мужчин в растянутых майках выделялись двое — Райнер, его массивная фигура доминировала над столом, и Бертольд, высоченный и нескладный, нервно потирал руки, наблюдая за партией. Их взгляды скользнули по Энни, но не задержались — здесь все знали друг друга, и чужие не ходили. В дальнем углу, в клубах дыма, сидели братья Галлиард. Марсель, откинувшись на спинку стула, с холодной, оценивающей ухмылкой наблюдал за игрой, а Порко, нахмурившись, что-то горячо и тихо доказывал ему жестикулируя. Энни не повернула головы в их сторону, лишь периферийным зрением отметила их присутствие. У стойки с разливным пивом, в относительном уединении, пила чай из гранёного стакана Пик. Их взгляды встретились на секунду. Энни коротко, почти незаметно кивнула. Пик в ответ медленно прикрыла веки — знак, что все спокойно. Не останавливаясь, Энни свернула в узкий, плохо освещенный коридор, где шум бильярдной сразу стал тише, приглушеннее. Она остановилась у неприметной двери, обитой черным дерматином, и постучала коротко, два раза, выдержав паузу, и еще три раза быстро. Из-за двери послышался низкий, прокуренный голос: «Входи, Энни». Кабинет был небольшим, уставленным стеллажами с бумагами и старыми мониторами. Воздух здесь был густым и горьким от запаха крепчайшего кофе, который въелся в стены, в ковер на полу, в одежду сидевшего за столом мужчины. Ему было лет сорок, его седые волосы были коротко стрижены, а лицо с жесткими, четкими чертами казалось высеченным из гранита. Он поднял на нее взгляд своих холодных, пронзительных глаз, оценивающий и безразличный одновременно. Перед ним стояла массивная кружка с дымящимся черным содержимым. — Садись, — бросил он, кивнув на стул напротив. Его голос был ровным, без эмоций, но в нем чувствовалась непререкаемая власть. Он потянулся к старой эмалированной кофеварке, налил такой же черный, густой напиток в простую белую кружку и без лишних слов толкнул ее через стол к Энни. — Пей. Выглядишь бледной. Энни молча села, но к кружке не притронулась. Она ждала. — У тебя новое задание, — начал он, отхлебнув своего кофе. Его пальцы, толстые и сильные, с коротко остриженными ногтями, обхватили кружку с привычной уверенностью. — Ты уже давно работаешь. Я тебе доверяю, девочка моя. — Эти слова, сказанные его жестким, бесстрастным голосом, прозвучали фальшиво и противно. Энни почувствовала, как по спине пробегает холодная волна отвращения. «Девочка моя». От этого тошнило. Но она молчала, глядя на него, ее лицо было каменной маской. Выбора, как всегда, не было. — Так что будь умницей и выполни его с умом. В этот момент дверь кабинета открылась, и внутрь вошел Зик. Высокий, с гордым, надменным лицом и пронзительным взглядом. Он молча положил на стол папку с документами, кивнул боссу, а затем его взгляд скользнул по Энни. Кивок был едва заметным, холодным, ничего не значащим знаком признания. Он так же молча развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Босс отпил еще кофе и открыл папку, принесенную Зиком. —У нашей компании из союза есть главный конкурент, — начал он, просматривая бумаги. — Владелец конкурентной компании молоденький пацан, по имени Армин Арлерт. — Он произнес это имя с презрительной усмешкой. — Молодой, но очень мерзкий тип. Твоя задача — выкрасть у него флешку с компроматами на него. Он ее хранит бог знает где. Никому не показывает. Поняла задачу? Энни, не меняя выражения лица, медленно кивнула. Ее мозг уже работал, запоминая каждую деталь —Что на флешке? И кто он такой? — ее голос прозвучал ровно, без тени эмоций. Босс хмыкнул, откинувшись на спинку кресла. Оно жалобно заскрипело под его весом. —Там множество грязи. Избиения. Продажа наркотиков. — Он посмотрел на нее поверх кружки, и в его глазах мелькнуло что-то отвращенное. — Повезет, если там не будет детской порнографии. Уж прости-прости, что так прямо. Но он извращенец тот еще. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Будь аккуратнее и выполни задание. Энни коротко кивнула еще раз. Имя «Армин Арлерт» и образ «мерзкого типа», «извращенца» с флешкой, полной грязи, уже отпечатались в ее памяти. Она поднялась со стула, оставив кофе нетронутым. —Я поняла, — сказала она и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла из кабинета, оставив за спиной густой запах кофе и тяжелый, давящий взгляд седовласого мужчины.

...

Прохладный ночной воздух ударил в лицо, смывая удушливую атмосферу подвала и горький привкус кофе из кабинета босса. Энни сделала глубокий вдох, стараясь очистить легкие, но прежде чем она успела сделать и шаг от черного хода спортивного клуба, из тени стены отделились две знакомые фигуры. Райнер, прислонившись плечом к грубой кирпичной кладке, уже доставал пачку сигарет, а Порко, стоя чуть поодаль, нервно переминался с ноги на ногу, его лицо было озабоченным. — Леонхарт, — голос Райнера прозвучал приглушенно в ночной тишине. — Выдыхаешься? Курить будешь? Энни покачала головой, остановившись рядом. Ее руки были засунуты в карманы кофты, пальцы сжаты в кулаки. — Нет, — ответила она коротко. — Но постоять могу. Райнер лишь хмыкнул в ответ, доставая из пачки «Мальборо» две сигареты. Одну он сунул в собственные губы, вторую протянул Порко, который молча принял ее и зажал в зубах. Щелчок зажигалки осветил на мгновение их лица — усталое, напряженное лицо Райнера и озабоченную, хмурую маску Порко. Пламя коснулось кончиков сигарет, они тлеюще вспыхнули. Райнер глубоко затянулся и выпустил плотную струю дыма, которая медленно поползла в прохладный воздух, растворяясь в темноте. Энни, не глядя на них, сняла рюкзак, расстегнула один из карманов и достала оттуда круглую конфету в яркой обертке — чупа-чупс со вкусом мороженого. Она быстро развернула ее, бумажка смялась в ее кармане, и она засунула леденец в рот. Сладкий, приторно-молочный вкус разлился по языку, странно контрастируя с гнетущей серьезностью момента. — Босс дал мне задание на сбор одной партии, — сказал Райнер после очередной затяжки, глядя куда-то в сторону дороги, где проносились редкие машины. — Оружие. Нужно проверить, пересчитать, упаковать. Скучная возня, но деваться некуда. Порко сегодня со мной не может, — он бросил взгляд на товарища, в котором читалось легкое раздражение. — Его Пик уже забила под свою программу. Не хочешь составить компанию? Руки лишние не помешают. Порко фыркнул, выпуская дым колечками. —Она не «забила», она первая предложила помощь, а я согласился, — пробурчал он, избегая взгляда Райнера. — У нее там с документами завал, а я с цифрами быстрее управляюсь. — Да, да, конечно, первая предложила, — Райнер усмехнулся, и в его усмешке сквозила легкая досада. — Просто тебе с дамой интереснее, чем со мной таскать ящики. Энни медленно перекатывала леденец за щекой, слушая их перепалку. Сладкий вкус немного успокаивал нервы, но не мог заглушить тяжесть нового задания. — Сегодня нет, — ответила она ровно, обводя их обоих холодным взглядом. — Мне самой дали работу. Слежка. Нужно выкрасть одну флешку. Придется заниматься делом. Райнер внимательно посмотрел на нее, изучающе, затем кивнул, принимая ее отказ. — Ясно. Дело есть дело. — Он помолчал, затягиваясь. — Как там твой старик? Здоров? Энни почувствовала, как леденец на мгновение замер у нее во рту. — Все в порядке, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Держится. А твоя мама? — Да тоже ничего, — Райнер махнул рукой, сбрасывая пепел. — Жалуется на соседку, печет свои пироги. Скучает, наверное. — В его голосе прозвучала редкая, почти неуловимая носка грусти, которую он тут же заглушил очередной затяжкой. — Ладно, не будем о грустном. Значит, так — ты со своей флешкой, я с ящиками, а ты, — он ткнул сигаретой в сторону Порко, — с бумажками у своей Пик. Тогда как насчет того, чтобы в среду пересечься? Потренируемся. А то руки начинают забывать. Энни подумала секунду. Среда была свободна. Да и лишняя практика никогда не помешает. —Давай, — кивнула она, вынимая изо рта палочку от почти доеденного чупа-чупса. — Вечер? Около восьми? — Идеально, — подтвердил Райнер. — Договорились. Порко молча кивнул, бросая окурок на асфальт и затаптывая его каблуком. — Я посмотрю по времени, — буркнул он неопределенно. На этом разговор иссяк. Неловкое молчание повисло в воздухе. Энни снова засунула руки в карманы, почувствовав, как сладкий привкус во рту окончательно сменился горьковатым послевкусием ночи и сигаретного дыма. — Ладно, я пошла, — сказала она, сдвинув капюшон глубже на лоб. — Удачи с ящиками. — И тебе с твоими делами, — усмехнулся Райнер. Они коротко кивнули друг другу — жест, заменяющий прощание в их кругу. Энни развернулась и пошла прочь вдоль темной улицы, не оглядываясь. Ее шаги быстро растворились в ночном гуле города, оставив Райнера и Порко стоять у стены подвала, в клубах табачного дыма и тишине, полной невысказанных мыслей.