Что такое любовь?

(От лица Эна) Прошла неделя. Может, две. Я уже потерял счёт. Каждый день был похож на предыдущий: адская бессонница, а когда я всё же валился с ног без сил, меня будили кошмары. Я просыпался в холодном поту, с криком застревавшим в горле, и видел её — Син, с её расширенными от боли и непонимания глазами в тот первый раз. Совесть, блядь, оказалась хуже любого следователя — она не давала проходу, шепча на ухо: «грешник», «насильник», «педофил». Я изо всех сил старался смотреть на Син как на сестру. Но теперь я видел то, что сделал. Видел, как её тело, всегда такое худенькое и хрупкое, стало меняться. Грудь стала ещё полнее, а в движениях появилась какая-то новая, странная плавность. И я боялся этого. Боялся до тошноты. И вот она подошла ко мне утром, вся бледная, и сказала тихо, путая слова: —Эн... меня опять тошнило. Я уже неделю... другую... всё бегаю. Унитаз мой лучший друг. У меня похолодело внутри. В голове сразу же, чётко и безжалостно, выстроилась картина. Тошнота по утрам. Изменения в теле. Ебанный ад. — Хорошо, птенчик, — голос мой сорвался на хрип. — Всё будет хорошо. Иди приляг. Я схватил ключи и вылетел из квартиры, не замечая ничего вокруг. В аптеке, стараясь не смотреть в глаза продавцу, сиплым голосом затребовал «тесты на беременность. Пять штук. Чтобы наверняка». Вернувшись, я сунул ей в руки коробки. Она смотрела на них с наивным любопытством. —Это что? —Это... нужно пописать на них, — выдавил я, чувствуя, как горит лицо. — На каждый. Потом подождать и посмотреть, какие полоски появятся. Поняла? Она кивнула и пошла в туалет. Слава богу, Узи уехала к родителям на месяц-два, на каникулы. Если бы она была здесь... я бы с ума сошел. Я сидел на кухне, курил одну сигарету за другой, хотя давно бросил. Время растянулось в мучительную пытку. Наконец, дверь скрипнула. Она вышла. В руках она держала все пять тестов. На всех пяти ярко красовались две жирные, чёткие полоски. Она протянула их мне. —Смотри, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Везде такие линии. Это хорошо? Я взял тесты. Руки тряслись так, что пластмассовые палочки стучали друг о друга. Хорошо? Это пиздец. Это конец всему. — Это... — я сглотнул ком в горле. — Это значит, что ты беременна. Она нахмурилась, переваривая информацию. —Беременна? Это как... у меня в животике будет ребёночек? Как в мультиках? — Да, блять, — прошипел я, и моё самообладание лопнуло. Я швырнул тесты на пол. — Ребёночек! Твой племянник или племянница! Или... или твой собственный ребёнок и... и мой! Потому что я его там и оставил, сука! Я! Свой же брат! Я ебал тебя и кончил в тебя, и теперь ты беременна от меня! Понимаешь масштаб этого пиздеца?! Она отшатнулась от моего крика, её глаза наполнились слезами. —Но... но почему это плохо? Мы же будем семьёй... по-настоящему... — Семьёй?! — я захохотал, и этот смех звучал истерично и ненормально. — Это не семья! Это грех! Это болезнь! Ребёнок может родиться... Бог знает каким! Таким же... как ты! Или ещё хуже! Или мы оба сядем в тюрьму! Меня посадят, а тебя упекут в психушку! Это не семья, это кошмар! Я схватился за голову, пытаясь осмыслить весь этот ужас. Аборт. Нужно делать аборт. Срочно. Пока никто не узнал. — Слушай меня, — я схватил её за плечи, заставив вздрогнуть. — Ты не должна никому говорить об этом. Ни-ко-му. Поняла? Мы это решим. Мы... мы это уберём. — Уберём? — она посмотрела на меня с ужасом. — Ты хочешь убить нашего ребёночка? Нет! Нет! Я не дам! Она вырвалась от меня и отбежала в угол, обняв свой живот, как будто уже защищала его. —Я не дам! Это моё! Ты сам его дал мне, а теперь хочешь забрать! Я тебя ненавижу! Она разрыдалась. Я стоял посреди кухни, окружённый разбросанными тестами на беременность, и понимал, что абсолютно бессилен. Я создал эту ситуацию. И теперь не знал, как из неё выбраться. Ад только углублялся, и дна не было видно. Эта мысль возникла в голове, как гнилой, ядовитый гриб после дождя. Тупая? Да. Опасная? Ещё бы. Но другой не было. Только так можно было «убрать» это, не испортив ей жизнь окончательно. Не отправив нас обоих за решётку. Я видел, как она смотрела на свой ещё плоский живот с какой-то глупой, наивной нежностью. Она уже привязалась к этому клубку клеток, к этому результату моего насилия. Она видела в этом какую-то сказку. Мне же виделся только кошмар. Я пошёл в ту же аптеку. Купил самое сильное снотворное, какое было без рецепта. Рука не дрожала. Внутри была только ледяная, отчаянная решимость. Вечером я подогрел молоко, как делал это всегда, когда она плохо спала. Высыпал туда растолчённые таблетки. Размешал. Рука была твёрдой. — Пей, птенчик, — сказал я, подавая ей кружку. — Ты плохо себя чувствуешь, это поможет уснуть. Она доверчиво взяла кружку и сделала глоток. —Фу, горькое, — поморщилась она. —Это новые витамины, — солгал я, глядя в стену. — Пей до дна. Она послушно допила. Я сидел с ней, гладил её по волосам, рассказывал какую-то чушь, пока её веки не стали тяжелеть, а речь — заплетаться. — Эн... мне так странно... я люблю тебя... — она пробормотала и погрузилась в глубокий, искусственный сон. Я подождал ещё минут двадцать. Потом закутал её в плед, взял на руки — она была такой легкой — и вынес из квартиры. Положил на заднее сиденье машины. Сердце колотилось, но разум был холоден. Я вёл себя как запрограммированный робот. В приёмном покое дежурный врач поднял на меня усталые глаза. —Что случилось? Я сделал самое несчастное и решительное лицо, какое смог. —Это моя сестра. Её... её держал один ублюдок. Насиловал. Я её нашёл, он... он на моих глазах застрелился. А она... — я сделал паузу, давая врачу понять весь ужас, — она беременна от него. Но она... она повреждённая, понимаете? У неё умственное развитие ребёнка. Она не понимает, что такое аборт. Думает, что это убийство. Я... я дал ей снотворного и привёз. Делайте, что должны. Очистите её от этого... от этого греха. Я протянул врачу наши документы. Он просмотрел их, его лицо стало мрачным и сочувственным. —Понимаю. Вы сделали правильно. Оформляем. Меня отвели в сторонку, чтобы заполнить бумаги. Я врал, не моргая, вписывая в историю болезни несуществующего маньяка, описывая его самоубийство. Каждое слово было гвоздём в крышку моего собственного морального гроба. Потом её увезли. Я сидел в холодном коридоре и ждал. Часы тянулись мучительно медленно. Наконец, вышел тот же врач. — Всё прошло успешно. Осложнений нет. Она ещё под действием наркоза. Можете забрать её через несколько часов. Я кивнул, не в силах вымолвить слова. Я привёз её обратно домой, уложил в постель. Сидел рядом и ждал, когда она проснётся. Чувствовал себя последним дерьмом. Хуже, чем тогда, когда я её насиловал. Потому что тогда я был пьяным животным. А сейчас я был в трезвом уме и твёрдой памяти и сознательно ломал ей психику ещё сильнее. Она застонала и открыла глаза. Посмотрела на меня мутным, непонимающим взглядом. —Эн... что случилось? Я так долго спала... — Ты... ты упала в обморок, птенчик, — сказал я, гладя её по руке. Голос мой звучал фальшиво даже для меня самого. — Я испугался и отвёз тебя к врачам. — К врачам? — она попыталась сесть, и её рука инстинктивно легла на живот. —Они... они сказали, что с ребёночком что-то не так, — я сглоттал, заставляя себя продолжать. — Он... он умер у тебя внутри. Так бывает. Он был ещё слишком маленький, слабенький. Он не выжил. Она замерла. Секунду, другую она просто смотрела на меня, не понимая. Потом её глаза медленно наполнились таким безутешным горем, что мне захотелось выть. — Умер? — прошептала она. — Но... но как? Почему? Я же его любила... Она разрыдалась. Громко, безутешно, по-детски. Она плакала о том, чего никогда не видела, о том, что было частью её всего несколько часов. А я сидел рядом и держал её за руку, и знал, что мы оба теперь в аду. Но её ад был от незнания. А мой — от полного, чудовищного понимания того, что я натворил. И что врал я ей, и буду врать дальше. Потому что правда убьёт её окончательно. Её рыдания были тихими, бесконечно горькими. Она плакала, уткнувшись лицом в подушку, её худенькие плечи вздрагивали. Я сидел на краю кровати, положил руку на её спину, и мне хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил меня. Этот тихий, детский плач был хуже любых обвинений. Он разрывал меня изнутри. — Он был бы... красивым? — всхлипнула она, не поднимая головы. —Да, птенчик, — мой голос сорвался на шепот. — Самый красивый. — А почему он умер? Я что-то сделала не так? —Нет! — я ответил слишком резко, слишком громко. — Нет. Так бывает. Просто... не судьба. Она перевернулась и посмотрела на меня заплаканными, красными глазами. —А он почувствовал, что я его люблю? Хоть чуть-чуть? От этой ебанутой, наивной жестокости у меня перехватило дыхание. Я видел, как врачи выносили из палаты металлический таз. Я знал, что там было. Не «он». Ничего, что могло бы что-то чувствовать. — Конечно, почувствовал, — выдохнул я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — Конечно. Она потянулась и обняла меня, прижалась мокрым лицом к моей шее. —Спасибо, что был со мной. Ты лучший брат на свете. Эти слова вонзились в меня острее ножа. Лучший брат. Лучший брат, который её изнасиловал, который усыпил и отвёл на аборт, который сейчас вот так, нагло, по-свински, врёт ей в глаза. Я сидел, обняв её, и гладил по волосам, а внутри всё кричало. Кричало от ненависти к себе. Я был не брат. Я был чудовищем. Монстром, который ради своего спокойствия готов был ломать её и дальше. Она постепенно успокоилась и уснула, измученная слезами и лекарствами. Я высвободился из её объятий, накрыл её одеялом и вышел из комнаты. Я прошёл на кухню, открыл холодильник. Бутылки с вином не было. Я схватил первую попавшуюся банку с солёными огурцами, открутил крышку и вылил рассол в раковину. Потом нашёл на дальней полке запылённую, полупустую бутылку водки, оставшуюся с каких-то давних посиделок. Я приложился к горлышку и сделал несколько длинных, жгучих глотков. Дешёвая водка обожгла горло, но не принесла ничего, кроме новой волны тошноты и ясности — ясности в том, что я конченный мудак. Я упал на стул и уставился в стену. Телефон в кармане завибрировал. Я посмотрел. Узи. «Соскучился по мне?Как там вы с Син? Всё в порядке?» Я смотрел на сообщение, и мне хотелось разбить телефон о стену. Написать ей всё. Вывалить на неё весь этот горький, вонючий ком лжи и греха. Но я не мог. Я запер себя в этой клетке сам. Я написал: «Всё ок. Соскучился дико. Целую». И добавил смайлик с сердечком. Я допил водку до дна. Потом пошёл в ванную и снова блевал. Стоя на коленях перед унитазом, я понял, что это будет моей жизнью теперь. Вечная ложь. Вечное отмывание. Вечная ненависть к себе. И её доверчивые, любящие глаза, которые будут смотреть на меня как на героя. А я буду знать, что я — просто ебнутый насильник, который уничтожил всё, к чему прикоснулся. Ад не где-то там. Он здесь. В этой квартире. И я его единственный и полноправный житель. Прошёл ещё день. Ей исполнилось восемнадцать. По паспорту — совершеннолетие, повод для радости. Но в её глазах не было ни капли счастья. Они были пустыми, как после того дня в клинике. Она сидела на диване, закутавшись в плед, и смотрела в одну точку, будто ждала, когда её ненаглядный «ребёночек» поздравит её с днём рождения из небытия. Я пытался. Боже, как я пытался сделать этот день хоть капельку светлее. Купил торт, её любимые конфеты, даже дурацкий воздушный шарик в виде единорога. Она смотрела на всё это равнодушно, как на вещи с другой планеты. — С днём рождения, птенчик, — сказал я, пытаясь вложить в голос радость, которой не было и в помине. Она молча кивнула и отвернулась к стене. И тут, как по заказу, приехала Узи. С сумкой подарков и своей вечной энергией. Она влетела в квартиру, как ураган. — С днём рождения, малышка! — крикнула она, раскидывая руки. Син медленно обернулась. В её глазах мелькнуло что-то вроде интереса. Узи всегда умела её растормошить. — Что это у вас тут за похороны? — Узи окинула нас с Эном оценивающим взглядом. — Именинница хмурая, брат похож на выжатый лимон. Что случилось-то? Я почувствовал, как подкатывает тошнота. Сейчас. Сейчас надо врать. Снова врать. —Да ничего, — брякнул я, делая вид, что поправляю занавеску. — Просто настроения нет. После того случая с отравлением... она не очень. Узи посмотрела на Син, потом на меня. В её фиолетовых глазах читалось недоверие, но она решила не лезть. —Ну, хуй с ним, с настроением! —декларацитивно заявила она. —Сейчас мы его себе сделаем! Разворачивай подарки! Она сунула Син яркую коробку. Та нехотя стала разрывать упаковку. Внутри оказался модный свитшот с каким-то аниме-персонажем и новый набор дорогих карандашей для рисования. Глаза Син на секунду оживились. — А это что? — она потянулась к следующей коробке, поменьше. — А это от твоего братца, — подмигнула Узи. — Говорил, ты такой хотела. Я напрягся. Я не говорил ей ничего. Син открыла коробку. В ней лежал красивый серебряный кулон в виде птички. — Птенец... — прошептала Син, и в её голосе впервые за эти дни прозвучала теплота. — Ну вот, уже лучше! — Узи хлопнула в ладоши. — А теперь торт, свечки, загадывай желание! Она зажгла свечи, выключила свет. Мы стояли втроём над тортом, освещённые дрожащим пламенем. Син зажмурилась и что-то прошептала. Потом задула. Узи включила какую-то дурацкую танцевальную музыку, схватила Син за руки и потащила её в пляс. Син сначала сопротивлялась, потом сдалась и даже улыбнулась. Не той своей жуткой, знающей улыбкой, а по-настоящему, по-детски. Я смотрел на них, на эту картинку счастья, и пил водку из стоявшей на столе кофейной чашки. Мне было хуево. Я был дерьмом. Но видя, как она смеётся, как её глаза снова блестят, я чувствовал какое-то уродливое, грешное облегчение. Ложь работала. Ад продолжался, но хотя бы не для неё прямо сейчас. Узи подтащила меня к ним, обняла нас обоих. —Вот видишь, — прошептала она мне на ухо, пока Син пыталась повторить какое-то дурацкое движение из тиктока, — а говорил — настроения нет. Всё лечится, надо только захотеть. Я обнял её за талию и притянул к себе, пряча лицо в её фиолетовых волосах. —Спасибо, — хрипло сказал я. И это была единственная правда за весь вечер. Мы веселились втроём. Ели торт, дурачились, Узи рассказывала какие-то стёбные истории из универа. Син смеялась до слёз. И я смеялся. Пьяный, грешный, раздавленный виной, но смеялся. Потому что это был побег. Кратковременный, хрупкий, но побег из ада, который я сам и создал. Поздно вечером Узи уехала. Син, уставшая и довольная, уснула прямо на диване. Я накрыл её одеялом, посмотрел на её спокойное, наконец-то безмятежное лицо. — С днём рождения, сестрёнка, — прошептал я. — Прости меня. За всё. Она во сне улыбнулась. И мне снова захотелось выть. Потому что завтра всё начнётся сначала. Ад никуда не делся. Он просто ждал. (От лица Син) Узи уехала. Было весело. Я забыла про грусть. Про маленького, который умер. Эн смеялся. Он редко сейчас смеётся. Я уснула на диване, мне снились хорошие сны. Проснулась от тяжести. Что-то тёплое и тяжёлое на мне. Темно. Я испугалась. Это Эн. Он на мне. Его лицо близко. Пахнет странно, горько и нехорошо. Как тогда. — Эн? — прошептала я сонно — Что ты делаешь? Он не ответил. Его руки грубо полезли под мою пижаму. Я попыталась отодвинуться. — Нет, Эн, не надо! — я испугалась. Вспомнила боль. Вспомнила, как было страшно. — Я не хочу! Отстань! Он словно не слышал. Его глаза были стеклянные, невидящие. Он сильный. Он всегда сильный. Он порвал мои штанишки. Я заплакала. — Перестань! Больно! — я пыталась вырваться, толкнуть его, но он просто прижал мои руки выше головы одной своей большой лапой. — Молчи, — прохрипел он, и его голос был страшный, чужой. — Всё равно ты этого хотела. Ты всегда этого хотела. Это неправда! Я не хотела! Я не хотела этой боли, этого стыда! Но он не слушал. Он засунул свои пальцы мне в рот. Я пыталась выплюнуть, давилась, но он держал. — Обсоси, — приказал он, и его другой рукой он вёл к моему лицу свой... его член. Он был большой, твёрдый и страшный. Он ткнул им мне в губы. — Открывай. Я сжала зубы. Я не хотела. Он больно схватил меня за волосы и дёрнул голову назад. — Я сказал, открой, сука! От боли я вскрикнула, и он тут же засунул свой член мне в рот. Мне стало дурно. Я задыхалась. Он был огромный, он упирался мне в горло, мне хотелось блевать. Я пыталась оттолкнуть его, но он только глубже заходил в рот, двигаясь взад-вперёд. Слёзы текли у меня по лицу, я давилась, слюна текла по подбородку. Он стонал, это были нехорошие, животные стоны. — Да, вот так, загладь вину, сестрёнка... — он рычал, двигая бёдрами. Потом он вдруг вытащил его изо рта. Я судорожно глотнула воздух, кашляя. Он перевернул меня на живот так резко, что я ударилась головой о подлокотник дивана. В глазах потемнело. Он приподнял меня за бёдра, и я почувствовала, как его колено раздвигает мои ноги. — Нет, Эн, пожалуйста, не надо! — я закричала, пытаясь ползти вперёд, уползти от него. — Не надо! Мне страшно! Мне больно будет! Он не слушал. Он схватил меня за бёдра и грубо вставил в меня сзади. Я закричала. Было сухо и очень больно. Он был грубый, он рвал меня внутри, двигаясь резко и жёстко, как животное. Я плакала, уткнувшись лицом в диванную подушку, пыталась уйти, но он держал меня мёртвой хваткой, его пальцы впивались в мои бёдра синяками. — Выебу эту дурь из тебя, — он хрипел, вгоняя в меня свой член с каждой силой. — Выебу до тех пор, пока ты не забудешь, что там что-то было! Он бился о меня, его тело было мокрым от пота, он тяжело дышал. Я лежала и плакала, мне было больно, унизительно и очень страшно. Это был не мой брат. Это был монстр. Я почувствовала, как его движения стали резче, он застонал громче и вытащил из меня. Горячее и липкое брызнул на мою спину, на попку. Он тяжело рухнул на меня, весь мокрый и противный. Я лежала неподвижно, вся в его сперме, в слезах и в боли. Он тяжело дышал мне в ear. Через минуту он поднялся, потянул штаны и, не глядя на меня, пошёл в свою комнату. Дверь захлопнулась. Я осталась лежать на диване, вся грязная, разбитая и плачущая. Я смотрела в темноту и не понимала, за что он меня так ненавидит. И почему мой лучший брат превратился в того, кто делает мне так больно. Весь день он не смотрел на меня. Проходил мимо, как будто меня нет. А я сидела и боялась. Боялась, что ночью он снова придёт. Снова будет этот больно-страшно. Но внизу живота всё равно было это тёплое, щемящее чувство. Оно не пропало. Оно стало даже сильнее после вчерашнего. Моё тело хотело чего-то, чего боялся мой мозг. Я подошла к его комнате. Дверь была открыта. Он лежал на кровати голый, смотрел в потолок и не моргал. Как мёртвый. Мне стало его жалко. И страшно. И ещё что-то... ещё это щемление. Я зашла, закрыла дверь. Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах было что-то сломанное. — Син... уходи, — тихо сказал он. Его голос был хриплым. Но я не ушла. Я подошла к кровати и стала раздеваться. Руки дрожали. Мне было стыдно и страшно. Но тело само делало это. Я легла рядом с ним. Он был горячий. Он вдруг обнял меня и прижал к себе так сильно, что кости затрещали. —Прости меня, — он зашептал мне в волосы, и его голос дрожал. — Я сволочь. Я конченный ублюдок. Я не должен был... я сделал тебе больно. Прости. Я почувствовала, как что-то горячее капнуло мне на шею. Он плакал. Мой брат плакал. И я по-глупому простила его. Просто кивнула, уткнувшись носом в его грудь. Потом я сама потянулась и поцеловала его. Неумело, как умела. Он ответил. Сначала осторожно, потом всё жарче. Его руки снова стали гладить меня, но теперь не грубо, а мягко. Я сама потянулась вниз и взяла его член. Он был ещё мягкий, но стал быстро твердеть у меня в руке. Я водила рукой вверх-вниз, как тогда ночью, когда подсматривала за ними. Он застонал тихо. — Син... остановись... мы не должны... —Хочу, — прошептала я. — Только... только не больно, ладно? Акт... аккуратно. Он посмотрел на меня своими жёлтыми глазами, полными боли и желания, и кивнул. Он перевернул меня на спину, положил подушку под мои бёдра. Его пальцы нашли там внизу, стали водить кругами по самой чувствительной точке. Мне стало тепло и мокро. Я застонала уже не от страха. — Готовься, птенчик, — прошептал он и медленно, очень медленно вошёл в меня. Было тесно, но уже не больно. Только приятная полнота. Он начал двигаться, не спеша, глубоко. Каждый его толчок заставлял меня вздрагивать от нарастающего удовольствия. — Да, вот так... — я сама не узнавала свой голос. Он был хриплым, как у Узи тогда. Он наклонился и взял мой сосок в рот, пососал его, покусывая кончик. По моей спине побежали мурашки. Я обняла его за шею, прижимая к себе. — Брат... Эн... хорошо... — я бормотала всякую ерунду, уже ничего не соображая от чувств. Его движения стали быстрее, увереннее. Он знал, как меня завести. Он бил точно в самое чувствительное место внутри меня. Всё тело напряглось, как струна. — Я сейчас... я сейчас кончу... — застонала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Кончай, сестрёнка, — прохрипел он в ответ и усилил темп. Волна накрыла меня с головой. Я закричала, впиваясь ногтями ему в спину. Моё тело билось в конвульсиях, сжимая его член. Он постанывал, двигаясь ещё быстрее, и через мгновение я почувствовала, как он напрягся и выдохнул. Он кончил. Но не внутрь. Он успел вытащить и горячие струи брызнули мне на живот и грудь. Он рухнул на меня, тяжело дыша. Мы лежали молча, оба мокрые и липкие. Потом он поднялся, взял с тумбочки салфетки и аккуратно вытер меня. — Прости, — снова сказал он, не глядя мне в глаза. — Ничего, — прошептала я. Мне было хорошо. И пусто. И снова страшно. Потому что я поняла, что теперь мое тело будет хотеть этого снова. И оно уже не боялось его. Оно боялось только, что он остановится.