Что такое любовь?

(От лица Узи) Я просто пришла к ним. Как обычно. С дурацким тортиком, купленным по дороге, и парой новых анимешных сериалов для Син на флешке. Дверь открыл Эн. И я сразу поняла – что-то не то. Он стоял бледный, как полотно, глаза пустые, в них не было ни искорки того милого, неловкого парня, которого я знала три года. — Узи, — он выдохнул моё имя, и оно прозвучало как приговор. — Зайди. Мне нужно тебе кое-что сказать. Он говорил. Говорил ровным, монотонным голосом, глядя куда-то мимо меня. Про пьяный вечер. Про то, как она подглядывала. Про то, как он её изнасиловал. Про беременность. Про снотворное в молоке и клинику, куда он отвёл её, спящую, и врал про маньяка. Потом про то, как напился и изнасиловал снова, грубо, жёстко. А потом... потом про то, как она сама стала приходить к нему в комнату. Как они занимались этим уже почти месяц. Моя первая реакция был ступор. Я сидела на его же диване и не могла пошевелиться. Потом накатила волна тошноты. Я едва успела добежать до его туалета и блевануть. Меня вывернуло не столько от самой ситуации, сколько от осознания. Они тут, в этой квартире, пока я была у родителей, занимались этим. Инцестом. Ебались. Каждый день. А он... он смотрел мне в глаза и врал, что всё хорошо. Я вышла из туалета, опираясь на косяк. —В полицию, — прошипела я. — Сейчас же ебёмся в полицию, уёбок конченный. Он посмотрел на меня. И в его взгляде не было ни страха, ни раскаяния. Только усталая, ледяная пустота. —Да, — тихо согласился он. — Наверное, так и надо. Но это «наверное» и эта пустота... Я вдруг поняла. Ему не страшно. Ему всё равно. Ему даже... понравилось. Понравилось это маленькое, беспомощное тельце, которое не может сопротивляться. Эта власть. Эта грязь. И я подумала – а я чем хуже? Я ведь тоже здесь была, я тоже его любила, а он... Потом до меня дошло. Это уже не лечится. Это какая-то психическая хуйня, сдвиг по фазе. Он опасен. Для неё. Для себя. Для всех. Я сделала вид, что соглашаюсь с ним, что мы во всём разберёмся. Потом вышла на кухню, будто за водой, и тихо, чтобы он не услышал, позвонила в психдиспансер. Чётко, без истерик, объяснила ситуацию. Про инцест, про насилие, про то, что он неадекватен и опасен. Они приехали быстро. Двое санитаров и врач. Эн даже не сопротивлялся. Он просто посмотрел на меня и сказал: «Всё кончено. И правильно». Его увели. Он шёл спокойно, с опущенной головой. А потом начался ад. Син выбежала из своей комнаты, услышав шум. Увидела, как его уводят. — Нет! Куда вы его?! Братика моего! Верните! — она забилась в истерике, её пришлось буквально отдирать от двери. Она плакала, кричала, царапалась. Я осталась с ней один на один в этой проклятой квартире. Она смотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало физически холодно. — Это ты! Ты его увела! Ты во всём виновата! — она закричала, и её голос сорвался на визг. — Я тебя ненавижу! Верни его! Что мне оставалось? Отдать её в детдом? В 18 лет? Но её же там сожрут заживо. Она же ребёнок. Наивный, травмированный, с промытыми мозгами. Я позвонила в органы опеки. Рассказала всё. Всю эту пиздецовую историю, с матами и подробностями. Сказала, что беру над ней опеку. На удивление, они не стали тянуть. Через пару дней все документы были готовы. Теперь я её законный опекун. Теперь мы живём вместе. Вместо весёлой, саркастичной Узи и её милого, неловкого парня – теперь есть я, Узи-опекун, и она, Син, которая меня ненавидит. Она не разговаривает со мной. Отворачивается, когда я вхожу в комнату. Ворует еду и прячет у себя. По ночам я слышу, как она плачет. Или как она тихо стонет, трогая себя. Вспоминая его. Я пытаюсь быть с ней мягкой. Готовлю её любимые блинчики, включаю её дурацкие мультики. Она молча ест и смотрит в экран, а потом уходит к себе и закрывается. Сегодня я не выдержала. Поставила перед ней тарелку с супом и сказала: —Син, нам нужно поговорить. То, что делал Эн – это ненормально. Это больно. Это плохо. Она подняла на меня свои жёлтые глаза, полные чистой, незамутнённой ненависти. —Это ты плохая. Ты его забрала. Он меня любил. А ты просто злая и ревнивая. —Он тебя насиловал, блять! — сорвалась я, хлопнув ладонью по столу. — Он воспользов ался твоей беспомощностью! Он сломал тебя! — Он делал мне приятно! — выкрикнула она в ответ. — А ты ничего не делаешь! Ты просто злая тётя! Я хочу чтобы он вернулся! Она убежала в свою комнату и захлопнула дверь. Я осталась сидеть на кухне. В тишине. С чувством, что пытаюсь заштопать черной ниткой дыру в плотине, которая вот-вот рухнет и смоет нас обеих к хуям. Я стала тюремщиком для той, кого хотела спасти. И самое пиздецовое – я не знаю, правильно ли я поступила. Мои родители, узнав всю эту ебучую историю, чуть с ума не сошли. Мама два дня рыдала, папа молча курил на балконе. А потом они вынесли вердикт. «Её тоже надо показать специалисту, Узи. Не в психушку, нет. Но к психиатру. Она же совсем ебнулась на этой почве, раз считает, что это любовь». Я сопротивлялась. Говорила, что и так всё хуёво, что она меня ненавидит, а это её вообще добьёт. Но в итоге сдалась. Потому что я уже не знала, что делать. Я видела, как она тайком смотрит на фотографию Эна, как трогает себя по ночам, бормоча его имя. Это было хуево как-то по-новому. Уговорить её поехать было пиздецки сложно. —Нет! Я не больная! — она упиралась, цеплялась за дверной косяк. — Это вы все больные! Вы забрали его! В итоге я почти силой затащила её в машину.Она молчала всю дороту, смотрела в окно и плакала. В клинике с ней работала врач, женщина лет тридцати восьми, с спокойными глазами и тихим голосом. Я ждала в коридоре, курила одну сигарету за другой, чуть не спалила пепельницу. Через несколько часов доктор вышла ко мне. —Узи? Можем поговорить? Мы зашли в кабинет. Я села, чувствуя себя на допросе. —Ну что? Она совсем ебнутая? — выпалила я, срываясь на хрип. Врач покачала головой. —Она не «ебнутая». Она глубоко травмирована и сбита с толку. За этот месяц так называемой «любви» её чувства к брату — естественная привязанность, зависимость, потребность в защите — перемешались с физиологическим возбуждением и Стокгольмский синдром. Она искренне не видит разницы между любовью брата и... тем, что происходило. Для неё это единое целое. И её психика, с её уровнем развития, просто не справляется с разделением этих понятий. Я слушала, и мне становилось хуёво. Потому что это звучало логично. И страшно. —Что делать-то? — спросила я, чувствуя себя совершенно потерянной. — Ей нужна долгая, очень аккуратная психотерапия. Нужно мягко, постепенно помогать ей проводить эти границы. Объяснять, что есть любовь, которая защищает, а есть... то, что причиняет боль и используется для удовлетворения. Это годы работы. Она помолчала, глядя на меня. —Есть ещё один вариант... который может сработать как катализатор. Но это рискованно. — Какой? — я подняла на неё глаза. — Если она встретит парня. Не ублюдка, который воспользуется её уязвимостью. А доброго, терпеливого, который будет напоминать ей брата... но только в лучших его проявлениях. Заботу, внимание, безопасность. Без... всего остального. Который будет уважать её границы. На контрасте она, возможно, начнёт понимать, что с Эном было что-то не так. Что то, что он делал, не имеет ничего общего с нормальными отношениями. Я засмеялась. Горько и цинично. —Вы серьёзно? Где я ей найду такого святого? Чтобы он ещё и на её брата похож был? Это же пиздец какой-то розовый пони, его не существует! Врач улыбнулась с грустью. —Я не говорю, что это легко. Я говорю, что это возможно. И это могло бы помочь. Но вести её в клубы или на сайты знакомств точно не стоит. Это должно произойти... естественно. Я вышла из кабинета с тяжёлой головой. Забрала Син из комнаты ожидания. Она была тихой и подавленной. Мы ехали домой молча. Потом она тихо спросила: —Она сказала, что я ненормальная? — Нет, — честно ответила я. — Она сказала, что тебе было очень больно и страшно, и ты запуталась. И что мы будем это исправлять. Она ничего не сказала. Но в её молчании было меньше ненависти. Больше усталости и растерянности. Вечером я сидела на кухне и листала контакты в телефоне. Искала хоть кого-то, кто мог бы помочь. И поняла, что это хуйня. Нельзя найти человеку замену брату-насильнику. Это пиздец как неправильно. Но потом я посмотрела на её дверь. Вспомнила, как она плачет по ночам. И поняла, что готова на любое ебаное свинство, лишь бы ей стало хоть чуточку легче. Даже на поиски этого ебаногорозового пони. Прошло ещё несколько недель. Жизнь превратилась в адский ад. Син ненавидела меня молчаливо и изобретательно: подсыпала соль в мой кофе, прятала мои зарядки, однажды вылила весь мой любимый лак для волос в унитаз. Я пыталась быть терпимой, но мои нервы были на пределе. Терапия шла медленно, а доктор настаивала на «социализации». И вот, на очередной встрече для опекунов, я разговорилась с одной женщиной. Она хвасталась своим племянником – парнем, который «просто ангел во плоти», волонтёрит в приютах для животных, учится на ветеринара. От отчаяния я выложила ей всю историю, конечно, сильно приукрасив и опустия мрачные детали. Сказала, что моя подопечная – травмированная, наивная девушка, которая пережила жестокое обращение и нуждается в добром друге. К моему удивлению, женщина не сбежала. Наоборот, прониклась. И вот через неделю я устраиваю дома «случайную» встречу. В дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял он. Эрик. 19 лет. Высокий, плечистый, в простой футболке и джинсах. И его волосы... господи, это были самые огненные, самые кудрявые волосы, которые я видела в жизни. И глаза... один глаз был ярко-зелёный, как летняя трава, а другой – холодный, голубой, как лёд. Гетерохромия. Смотрел он на меня с лёгкой, доброй улыбкой. — Привет, ты, наверное, Узи? Тётя Ира говорила о вас. Я Эрик. — Привет, заходи, — я пропустила его внутрь, чувствуя себя последней сволочью. Я сейчас подставлю этого, похожего на солнечного лучика, парня под удар моей психически нестабильной, одержимой своим братом подопечной. — Син! — позвала я. — Гость к нам! Дверь в её комнату приоткрылась. Высунулось бледное, настороженное лицо с жёлтыми глазами. Она увидела Эрика и нахмурилась. — Это кто? —Это Эрик, — сказала я как можно нейтральнее. — Он... поможет мне с одним делом. Идём чай пить. Мы уселись на кухне. Атмосфера была натянутой, как струна. Эрик пытался шутить, рассказывать о своей учёбе, о собаках в приюте. Син сидела, уставившись в стол, и молчала. Потом её взгляд упала на его руки. Он что-то живо жестикулировал, и на его запястье был шрам – длинный, белый, старый. — А это что? — вдруг спросила она, тыча пальцем в шрам. Эрик на секунду смутился, потом улыбнулся. —А, это... в детстве с велосипеда упал. Забором поцарапало. — Больно было? —Ой, да я уже и не помню, — он махнул рукой. Син вдруг подняла на него глаза. И в её взгляде мелькнуло что-то знакомое, какое-то подобие интереса. —Мой брат... у него тоже шрам. На спине. Но он не от забора. У меня похолодело внутри. Эрик, ничего не подозревая, добродушно улыбнулся. —Да уж, братья всегда в какие-то истории попадают. У меня старший брат вообще... — Он мне его подарил, — перебила его Син своим тихим, но чётким голосом. — Этот шрам. Когда мы любили друг друга. Он царапал меня ногтями. А я его. Наступила мёртвая тишина. Эрик перестал улыбаться. Его разноцветные глаза с недоумением перевели взгляд с неё на меня. Я готова была провалиться сквозь землю. — Син, — строго сказала я. — Это не про шрамы. — А про что? — она с вызовом посмотрела на меня, а потом на Эрика. — Про то, что твой брат тебя царапал? Мой делал мне приятно. Он был сильный. А ты какой? Ты вообще умеешь драться? Эрик откашлялся. Видно было, что он в полном ступоре, но пытается сохранить самообладание. —Эм... нет, не особо. Я больше по собачкам, — он неуверенно улыбнулся. Син фыркнула с презрением и отодвинула от себя чашку. —Скучный ты. Я пойду к себе. Она встала и вышла, оставив нас в гнетущем молчании. Эрик медленно выдохнул. —Узи... а что, простите, вообще происходит? Тётя Ира сказала, что у девушки... травма. Но это... — Это хуевая затея, — мрачно призналась я, опуская голову на руки. — Её... её изнасиловал родной брат. Месяц. А она теперь думает, что это любовь. Доктор сказал, что ей нужен позитивный мужской пример. А я, блять, решила, что ты им станешь. Прости, Эрик. Я тебя в это втянула. Он молчал несколько секунд, переваривая информацию. Потом неожиданно рассмеялся. Коротко, беззлобно. —Ну ты даёшь. Это же надо было так... — он вздохнул и посмотрел на меня своими разными глазами, и в них теперь читалось не недоумение, а какое-то странное понимание. — Жесть, конечно. Но... знаешь, я в приюте не только с собаками работаю. Там есть животные с похлеще травмами. Которые кусаются, потому что боятся. Может, и ей просто нужно время и правильный подход? Я смотрела на него с изумлением. Он не сбежал. Он не испугался. Он... проявил интерес. — Ты серьёзно? — недоверчиво спросила я. — После всего, что она сейчас ляпнула? — Ну, — он почесал свой огненный затылок. — Она же прямо сказала, что я скучный. Может, надо было сразу показать ей мой шрам от укуса овчарки? Он покруче будет. Я не знала, плакать мне или смеяться. Этот парень был или святым, или полным идиотом. Но он был единственной соломинкой в этом болоте. — Ладно, — сдалась я. — Но если она начнёт рассказывать тебе про то, как её брат... — Я буду менять тему на щенков, — твёрдо пообещал Эрик. — У меня их миллион фоток. Щенки всех побеждают. Он ушёл, пообещав зайти на следующей неделе. Я осталась стоять на кухне с ощущением, что только что совершила либо самое гениальное, либо самое тупое деяние в своей жизни. А из комнаты Син доносилось тихое похныкивание. Она плакала по своему ебанутому брату. И я молилась всем богам, чтобы этот рыжий парень с разными глазами оказался волшебником. (От лица Эрика) Через неделю я снова пришёл к ним. В руках – коробка с круассанами и две банки колы, про запас. Узи открыла дверь, выглядела она, будто месяц не спала. — Она в настроении? — тихо спросил я. —Как всегда, — она горько усмехнулась. — То есть, хуево. Удачи, воин. Я глубоко вдохнул и зашёл в квартиру. Син сидела на полу в гостиной, смотрела какой-то мультик. Услышав мои шаги, она обернулась. Её жёлтые глаза сузились. — Опять ты, — буркнула она и повернулась обратно к телевизору. — Привет, — я сел на диван позади неё, на безопасном расстоянии. — Принёс круассанов. Говорят, с шоколадом. Хочешь? Она проигнорировала меня. Я вздохнул, открыл коробку. Запах свежей выпечки заполнил комнату. Я громко, с наслаждением откусил кусок. — М-м-м, просто объедение. Жаль, тебе не достанется. Она дёрнула плечом, но не обернулась. Я видел, как она украдкой облизнулась. Я улыбнулся про себя и отложил круассан на салфетку рядом с ней. — Ладно, оставлю тут. На всякий случай. Мы сидели в тишине несколько минут, я смотрел мультик, она делала вид, что смотрит. Потом она не выдержала, схватила круассан и откусила. — Ну как? — спросил я. —Нормасно, — буркнула она с полным ртом. Прогресс. Я решил рискнуть. —Слушай, а у нас в приюте на днях такая история приключилась... Овчарка одна, Зита, так на почтальона кинулась, а у него как раз коробка с щенками в руках... Я начал рассказывать. Я вкладывал в рассказ всю свою актёрскую энергию, размахивал руками, показывал, как Зита неслась, как почтальон визжал. Син поначалу сидела, отвернувшись, но я видел, что её плечи перестали быть такими напряжёнными. — ...и вот этот почтальон, — я продолжал, — такой здоровенный дядька, а визжит, как поросёнок! А Зита... — Мой брат не визжал, — вдруг перебила она меня. Её голос был тихим, но чётким. Она повернулась ко мне, и в её глазах было то странное, одержимое выражение. — Он был сильный. Он никогда не боялся. Когда мы занимались любовью, он только стонал. Глубоко. Вот так... Она приоткрыла рот, чтобы издать один из тех стонов, и у меня по спине пробежали мурашки. Блять, вот же ж ёбнутая ситуация. — О-о-о! — вдруг громко и неестественно воскликнул я, перебивая её. — Точно! Стонал! Прямо как тот щенок, которого Зита потом в коробке нашла! Маленький, толстенький, весь в шоколаде от круассанов, которые почтальон уронил! И он тоже так стонал: «уи-уи-уи»! Я скорчил рожу и издал самый дурацкий, писклявый звук, какой только смог придумать. Син замерла с открытым ртом, её собственный стон застрял в горле. Она смотрела на меня с полным недоумением. — Что? — только и смогла выдохнуть она. — Щенок! — повторил я с наигранным энтузиазмом. — Маленький, толстый, в шоколаде! Он весь измазался! И мы его потом отмывали час! Хочешь, я тебе фото покажу? Я уже доставал телефон, не дожидаясь ответа. Я листал галерею, пока не нашёл фото того самого щенка-пузыря, сидящего в тазике и виновато смотрящего в камеру. — Смотри! Мы его Шоколадкой зовём! Правда, похож на круассан? Син медленно, будто в замедленной съёмке, протянула руку и взяла телефон. Она смотрела на фото щенка, и её напряжённое лицо понемногу стало смягчаться. В уголках её губ дрогнула улыбка. — Глупый... — прошептала она. —Не глупее, чем стонать про брата, когда тут такое чудо! — парировал я. — Он вчера мне носок в клочья порвал! Мой любимый носок с единорогами! Она фыркнула. Сначала тихо, потом громче. И вот она уже смеётся. Не истерично, а по-настоящему, по-детски. — С единорогами? — она смотрела на меня сквозь смех. —Ага! Я теперь хожу с дыркой на большом пальце! Хочешь, покажу? — Фу, нет! — она замахала руками, но смеялась ещё громче. Я сидел и смотрел на неё, на эту смеющуюся, наконец-то живую девчонку, и чувствовал странное тепло внутри. Это было хуёво, сложно и абсолютно ненормально. Но черт возьми, у меня получилось. Я перевёл тему. Щенки победили. Сегодня. Узи выглянула с кухни с широко раскрытыми глазами. Я подмигнул ей. Она медленно, неверяще, улыбнулась. Это была маленькая победа. Очень маленькая. Но в этой войне, похоже, и они на счету. Я предложил свозить её в приют. Чтобы отвлечь, чтобы показать, что мир не крутится вокруг её ебнутого брата. Она сначала насупилась, сказала «не хочу», но я видел, как её глаза загорелись при слове «щенки». В итоге согласилась. На следующий день пришёл за ней. Узи не смогла пойти – какие-то дела в универе. Она посмотрела на меня таким взглядом, полным надежды и страха, и сказала: «Я тебе доверяю». Чувствовал себя, будто мне вручили хрустальную вазу, которую я тут же должен пронести через минное поле. Мы пошли пешком. Приют был недалеко. Но она быстро устала, начала ковылять и дышать тяжело. Я вспомнил, что она «особенная». Не раздумывая, подхватил её и усадил к себе на плечи. Она вскрикнула от неожиданности, потом схватилась за мои огненные кудри, чтобы не упасть. — Ты как лисёнок, — прошептала она сверху, запуская пальцы в мои волосы. —Сам ты лисёнок, — засмеялся я. —Нет, ты, — она не унималась. — Рыжий и кудрявый. Лисёнок. И понеслось. Всю дорогу она только и твердила: «Лисичка, давай быстрее», «Лисичка, куда мы идём?», «Лисичка, я устала сидеть». Я уже начал привыкать к этому прозвищу. В приюте её глаза стали огромными. Она забыла про свою обиду и боль, тыкая пальчиком в каждую клетку. Я водил её, показывал всех: и щенков, и котят, и даже попугаев с крысами. Крыс она сначала боялась, визжала и пряталась за меня, но потом осмелела и даже погладила одну. А потом мы зашли в комнату с птицами. И она её увидела. Маленькую сову. Серо-белую, из-за какой-то мутации. Она сидела в углу клетки, вся взъерошенная, с огромными, испуганными глазами. Перья только-только пробивались, летать она ещё не умела. Син замерла как вкопанная. Подошла к клетке и прилипла к прутьям. —Она какая... маленькая, — прошептала Син. — И одинокая. — Да, — кивнул я. — Её родители погибли. Она здесь одна. Имя у неё пока нет. Син не отходила от клетки минут двадцать. Просто смотрела. Потом обернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы. —Мой брат... раньше называл меня птенчиком. До того... до того как мы стали любить друг друга по-взрослому. Она говорила тихо, путано, но я понимал. —А потом? — осторожно спросил я. Её лицо исказилось от боли. —А потом он перестал. Стал называть меня... — она замолчала, сжала кулачки. — Сукой. Шлюхой. Дурой. Говорил «возьми в рот, шлюха» или «раздвинь ноги, сука». А я... я думала, это потому что я теперь взрослая. Что так и надо. Меня затошнило. Я видел, как ей больно вспоминать эти слова. Как она, по своей детской наивности, приняла унижение за проявление любви. — Он был неправ, — твёрдо сказал я. — Так нельзя называть тех, кого любишь. Никогда. — Но я же его любила... — её голос дрогнул. —А он тебя – нет. Не так, как надо. Она снова посмотрела на совёнка. —Она как я. Маленькая. Её бросили. И у неё нет имени. Тут я и решился. —Хочешь, мы её заберём? Как только она окрепнет и сможет летать. Она будет твоей. Её глаза расширились от недоверия и восторга. —Правда? Моей? —Правда. Ты дашь ей имя, будешь за ней ухаживать. Ты будешь ей как... как старшая сестра. Она вдруг бросилась ко мне и обняла так сильно, как только могла. Впервые за все недели – не потому что должна, а потому что сама захотела. — Спасибо, Лисичка! — прошептала она мне в грудь. В тот вечер, когда я вёз её домой на спине, она не отпускала мои кудри и всё твердила: —Я назову её Эрика. В честь тебя. Потому что ты добрый. А мой брат... он был злой. Он больше не птенчик мой. Он... он просто Эн. Это была маленькая победа. Очень маленькая. Но в её голове наконец-то появилась трещинка. Трещинка между тем, что было – жестоким, грязным, больным – и тем, что может быть – светлым, чистым, добрым. И я надеялся, что эта серая, неловкая совка поможет ей залатать свои раны. Обратная дорога была совсем другой. Она болтала без умолку, вцепившись в мои кудри, и всё рассказывала про каждого щенка, каждую кошку, и конечно, про «свою» сову. Я почти не понимал половины слов – она тараторила, путалась, но энергия из неё била ключом. Настоящая, детская. Мы зашли в квартиру, и она, забыв про усталость, про свою обычно медлительную походку, буквально влетела на кухню. —Узи! Узи! — закричала она ещё с порога. — Я видела сову! И щенков! И крысок! И Эрик-лисичка носил меня на плечах! Узи стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и обернулась с таким изумлением, что я чуть не рассмеялся. Она смотрела на свою подопечную, которая прыгала на месте от возбуждения, как будто виде́ла призрак. Призрак счастливого ребёнка, который должен был жить в Син всё это время. — И... и что же сова? — осторожно спросила Узи, откладывая ложку. —Она маленькая! И серая! И я её назову Эрика! В честь лисички! — выпалила Син и начала свой сбивчивый, но восторженный рассказ. Узи слушала, широко раскрыв глаза, и потихоньку её лицо стало смягчаться. Она смотрела то на Син, то на меня, и в её фиолетовых глазах я видел благодарность. Настоящую, бездонную благодарность. Когда Син наконец выдохлась, Узи подошла ко мне. —Спасибо, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Я... я не помню, когда в последний раз видела её такой. — Да ладно, — я смущённо потыкал носком в пол. — Щенки, они всегда... — Останешься ужинать? — перебила она меня. — Я как раз картошку с мясом сделала. В благодарность. Я хотел отказаться. Сказать, что мне надо. Но тут эта маленькая «хитрая лисичка», моя тезка, подбежала и ухватилась за мою руку. —Останься, Лисичка! Пожалуйста! Я тебе про попугая ещё не всё рассказала! Того, который матерился! Я не смог устоять перед её сияющими глазами. Да и пахло с плиты чертовски вкусно. —Ладно, — сдался я. — Но только если тот попугай не будет меня задевать. Ужин прошёл... невероятно. Мы сидели втроём за кухонным столом. Син тараторила без остановки, с набитым ртом, размахивая вилкой. Она рассказывала Узи всё то, что уже рассказала мне, но с новыми дикими подробностями. Узи улыбалась, кивала, и я видел, как с её плеч потихоньку спадает эта страшная тяжесть. И самое главное – ни слова о нём. Ни о брате, ни о том, что было. Только щенки, котята, крысы и матерный попугай. Мы смеялись. По-настоящему. Я ловил на себе взгляд Узи и видел в нём что-то новое. Не просто благодарность, а... интерес? Надежду? Когда я наконец собрался уходить, уже затемно, Син вдруг обняла меня за талию. —Спасибо, Лисичка, — прошептала она. — Это был лучший день после... после очень долгого времени. — Взаимно, птенчик, — я потрепал её по волосам. Узи проводила меня до двери. —Я не знаю, как тебя отблагодарить, — сказала она, прислонившись к косяку. — Ты, блять, волшебник какой-то. — Да брось, — я улыбнулся. — Просто повезло со щенками. И с совой. — Не только, — она посмотрела на меня пристально. — Зайду на неделе? Можешь снова её забрать? Только уже предупреди, я еду с вами. Хочу посмотреть на эту самую Эрику. — Конечно, — кивнул я. — Держи в курсе. Я вышел на улицу и глубоко вдохнул ночной воздух. В голове стучало: «Лисичка». «Птенчик». «Лучший день». Это было странно, грешно, сложно до жути. Но впервые за долгое время я чувствовал, что сделал что-то по-настоящему правильное. И чёрт возьми, это было приятно.