Зеркало с трещиной: приговор исцеления

Последние лучи солнца, кроваво-алые и неестественно яркие, пробивались сквозь грязные шторы мотельского номера. Они медленно ползли по стене, высвечивая лицо Тео, спавшего скрючившись в кресле. Его дыхание было поверхностным, веки подрагивали — казалось, даже во сне он не знал покоя. На кровати, свернувшись калачиком, спала Хикари; её черные волосы растрепались по подушке, а пальцы время от времени дёргались, будто отзываясь на невидимые угрозы. Лиам осторожно прикрыл за собой дверь, стараясь не разбудить спящих. Вечерний воздух пах гарью и раскалённым за день асфальтом. У чёрного внедорожника, прислонившись к капоту, стоял Айзек. Оранжевый огонёк сигареты в его руке вспыхивал и гас в такт медленным затяжкам, окутывая лицо дымовой вуалью. — Тебе тоже нужно поспать, — голос Айзека прозвучал хрипло, сливаясь с шумом машин вдали. Лиам прислонился к стене, чувствуя, как шероховатая поверхность впивается в спину. — Не могу… — Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость. В его глазах, обычно ясных, теперь плавала тревожная муть. — Из-за полнолуния? — Айзек сделал очередную затяжку, изучая Лиама сквозь дымовую завесу. — Я сам не понимаю… — Лиам сжал кулаки, ощущая, как под кожей бегут мурашки. — Думал, что переборол это. Но с тех пор, как появились охотники… — его голос сорвался, превратившись в рычание, — во мне кипит такая злоба, будто я снова тот пятнадцатилетний пацан с неконтролируемой яростью. Айзек бросил окурок под ноги, раздавил его каблуком. — Всё зависит от человека, — выдохнул он остатки дыма. — Мне хватило двух полнолуний, чтобы взять это под контроль. — Возможно, ты просто сильнее меня, — пробормотал Лиам, глядя на свои дрожащие руки. Айзек резко повернулся к нему, его глаза в сумерках казались почти светящимися. — В том-то и дело. Я не сильнее. — Он сделал паузу, голос стал тише, но твёрже. — До укуса я был трусливым, забитым мальчишкой. Эмоции — вот наша настоящая сила. Они либо ломают, либо закаляют. Лиам закрыл глаза, вспоминая. — Мне диагностировали РПВ в пятнадцать. Думал, вся жизнь превратится в череду таблеток и терапий. — Горькая усмешка искривила его губы. — Думаю, тебе нужно расслабиться, — Айзек скрестил руки на груди. — Если ты контролировал это раньше — значит, сможешь и сейчас. — Такое чувство, будто всё валится из рук, — Лиам резко распрямился, его голос дрогнул. — О каком контроле может идти речь, когда… — У тебя есть якорь? — перебил Айзек, его взгляд стал пристальным. Лиам замер. — Я давно научился жить без якоря… Это тяжело. — О чём ты? — Айзек нахмурился. — Якорь — это человек. Но кто его знает? — Лиам отвернулся, его голос стал глухим. — Сегодня он есть, а завтра… исчезает. Айзек изучающе посмотрел на него. — Говоришь так, будто знаешь по опыту. — Да… — Лиам сжал зубы, чувствуя, как в груди разгорается знакомая боль. — Тот, кто стал мне по-настоящему близким… уехал. С тех пор я сам себе якорь. Тень пробежала по лицу Айзека. — Моим якорем был отец. Наверное, мне проще — он умер в тот же день, когда я стал оборотнем. Лиам резко поднял голову. — Как мёртвый может быть якорем? — Воспоминания, — Айзек коснулся пальцами своего напульсника, старого, потрёпанного. — Они всё ещё живы. И не дают забыть, кто я на самом деле. Холодный ветер поднял пыль с асфальта, заставляя Лиам прищуриться. Оранжевый отсвет уличного фонаря дрожал на лице Айзека, подчёркивая резкие тени под скулами. — Хочешь сказать, мне нужно цепляться за воспоминания? — голос Лиама прозвучал хрипло, почти с вызовом. Айзек медленно выдохнул, и дым от его дыхания смешался с ночным воздухом. — Я ничего не «хочу» сказать. Не у того совета спрашиваешь. Тишина повисла между ними, густая, как смог над городом. Где-то вдали завыла сирена, но ни один из них не повернул голову. Лиам переступил с ноги на ногу, чувствуя, как гравий хрустит под ботинками. — На похоронах Дерека… — начал он осторожно, — почему ты приехал на день позже? Айзек замер. Его глаза, обычно непроницаемые, на мгновение метнулись в сторону, будто ища спасения в темноте. — Я не мог не приехать, — наконец прозвучало. Слова давились, как ржавые гвозди. — Он… спас меня. Дал силу. — Ты не ответил на вопрос. — Там была Эллисон… — прошептал он. — Её воскресил Неметон, — Лиам нахмурился. Айзек сжал кулаки. Вены на руках выступили, как рельеф на карте. — Я любил её. Когда она умерла… я знал, что виноват. — Я думал, виноват ногицуне? — В тот момент… — голос Айзека дрогнул, — меня должны были прикончить «Они». Эллисон спасла меня. Не увидела угрозу… Он резко оборвал себя, словно боялся, что следующие слова разорвут его изнутри. Лиам видел, как его горло сжалось в спазме. — Поэтому ты уехал? — Да. — Айзек резко провёл рукой по лицу, стирая невидимые следы. — Наверное… Слушай, я не Скотт. Не Стайлз. Я не из тех, «героев». После смерти брата… отец сломался. Запирал меня в подвале. В холодильнике. — Он застонал, будто эти воспоминания физически жгли ему кожу. — Дерек вытащил меня оттуда. Дал силу. А когда Эллисон умерла… я понял: если хочу что-то изменить — надо начинать с себя. — Но ты так и не сказал, — Лиам упёрся взглядом в него, — почему не пришёл со всеми? Тень пробежала по лицу Айзека. — Когда я узнал, что она жива… — его губы искривились в чём-то среднем между улыбкой и гримасой боли, — я «летел» туда. Хотел увидеть её. Обнять. А потом… — Он резко отвернулся. — Увидел её со Скоттом. Она всегда любила его. А я… был лишним. — Ты ненавидишь Скотта? Айзек замер. Оранжевый отблеск фонаря скользнул по его лицу, высветив тень грусти в глазах. — Нет. Он был моим альфой. Стал первым другом. — Голос его дрогнул, словно в нём застряли осколки прошлого. — Я не могу его ненавидеть. Лиам вздохнул, разжимая пальцы. Впервые за вечер напряжение в его плечах ослабло. — На удивление… Этот разговор… Помогает. — Рад, что мои демоны кому-то полезны. — Уголки губ Айзека дрогнули в полуулыбке. Лиам провёл ладонью по лицу, ощущая на коже прохладу ночного воздуха. — Ты… давно знаешь Тео? — слова сорвались с губ неожиданно даже для него самого. — Доверяешь ему? Айзек закинул голову назад, рассматривая звёзды. — Бейкон-Хиллз. Школа. — Короткая пауза. — Мы не дружили. Просто… существовали в одном городе. — Каким он был? До… — Лиам замялся, подбирая слова. — До убийства сестры? — Айзек резко повернулся. — Мой брат… он учился с ней. — В голосе появилась странная хрипотца. — Все списали на несчастный случай. Он был больным. Они со Скоттом оба болели астмой. Но у Скотта всё было проще. Слышал, что Тео тогда поставили диагноз… говорили, он не проживёт и года. Лиам почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Я не знал… — Ты ненавидишь его? — внезапно спросил Айзек. — Я… — Лиам заколебался. — Не могу сказать, что… — Я знаю, что он сделал. — Айзек резко перебил. — Со Скоттом. С другими. Но… — Он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Мы с ним… Две стороны одной проклятой монеты. — Похожи? — Лиам нахмурился. — Травмированные дети. — Голос Айзека внезапно стал тихим, почти шёпотом. — Игрушки в руках судьбы. Я не оправдываю его. Просто… понимаю. — Понимаешь убийцу? — Лиам резко выпрямился. — Ты судишь как здоровый человек. А представь ребёнка, который знает, что умирает. Которому обещают спасение… — Теперь ты звучишь как его адвокат. — Я прошу только попытаться понять. — Айзек отступил назад, его силуэт слился с тенью. — Хотя бы эту неделю… — Почему именно неделю? — Лиам почувствовал, как в груди защемило. — Просто сказал. Не бери в голову. … Густая тьма заполнила кафе, нарушаемая лишь мерцанием вывески с перегоревшими лампочками. В воздухе стоял тяжёлый запах пережаренных кофейных зёрен, смешанный с едким ароматом чистящего средства. Где-то за стеной слышался ритмичный стук капель по водосточной трубе — начинался ночной дождь. Кэйсукэ, присев на корточки, затягивал последний замок на запястье Троя. Стальные звенья глухо позвякивали, отражая бледный свет неоновой вывески. — Ну что, тюремщик, — Трой внезапно заговорил, и его голос звучал странно — слишком глубоко для человеческого, с хриплой нотой, прорезающей тишину. Его зрачки медленно затягивались молочной пеленой, словно глаза мертвеца. — Совсем замуровал? Кэйсукэ не поднял глаз, продолжая проверять крепления. Капли пота стекали по его вискам, хотя в кафе было прохладно. — Молчи и экономь силы, — бросил он сквозь стиснутые зубы, — и не дёргайся. В прошлый раз ты оставил вмятину в бетонной стене. Трой резко вдохнул, запрокинув голову. Сухожилия на его шее напряглись, как натянутые тросы, кожа на скулах странно подрагивала — будто под ней что-то двигалось. — Очаровательно… — слова давились у него в горле, выходя с хрипом. — Тебе хоть платят? Или тебе по кайфу этим заниматься? Из-за стойки раздался приглушённый смешок. Ясу вертел в пальцах запотевший стакан, его тёмные глаза блестели в полумраке странным, почти хищным блеском. — Если будешь хорошим мальчиком, — Кэй подмигнул, — может, и получишь свою говядину. Дарьяна, облокотившись о дверной косяк, медленно скрестила тонкие руки. Её черные волосы сливались с темнотой, лишь блики света скользили по острым скулам, подчёркивая бледность кожи. Цепи зазвенели резко, почти кричаще, когда тело Троя содрогнулось в очередном спазме. Его пальцы, теперь уже больше похожие на когти, впились в деревянный пол, оставляя глубокие борозды. — Чёрт, — он выдохнул, облизывая внезапно заострившиеся клыки. — Сегодня особенно сильно тянет. Ясу, прислонившись к стойке, нервно постукивала пальцами по столешнице. Её обычно насмешливый взгляд стал острым, золотистые искры мерцали в тёмных глазах, выдавая внутреннюю борьбу. Лунный свет играл на её заострившихся клыках. — Он… справится? — тихо спросила Дарьяна, глядя, как мышцы Троя неестественно двигаются под кожей. Кэйсукэ не отрывал взгляда от Троя, чьи сухожилия напряглись, как тросы под кожей. — Если снова что-нибудь сломаешь, — его голос прозвучал ровно, но в уголке рта дрогнул почти незаметный намёк на улыбку, — будешь месяц мыть посуду. Трой хрипло засмеялся, но смех тут же перешёл в стон, когда его позвоночник с хрустом выгнулся. — Чёрт… Лучше… сразу убей… Ясу быстро достала из-под стойки завёрнутый в фольгу пакет и швырнула ему. Трой поймал его одной рукой — его пальцы теперь были длиннее, с явными признаками когтей, но движения оставались точными и контролируемыми. — Спасибо, сестрёнка, — он развернул упаковку, обнажив сырое мясо. Его ноздри дрожали, улавливая запах крови. — Хоть что-то. Кэйсукэ наблюдал, как брат методично разжёвывает мясо, его челюсть работала с неестественной силой, но без той животной жадности, что была раньше. Прогресс. — Хоть я и контролирую это… но от этих постоянных болей меня тошнит, — прошептал он, и голос его дрогнул, как натянутая струна. … Тео очнулся от странного ощущения — его шея затекла в неудобной позе, а в висках пульсировала тупая боль. В номере царил полумрак: единственным источником света была треснувшая неоновая вывеска за окном, отбрасывающая на стены мерцающие синие блики. Воздух пах затхлостью, дешёвым освежителем и… чем-то ещё. Чем-то тёплым и живым — Хикари. Она спала на кровати, свернувшись калачиком, её черные волосы растрепались по подушке, а губы слегка шевелились, будто она о чём-то говорила во сне. Тео потянулся, и кости хрустнули с неприятной чёткостью. Он уже собирался снова закрыть глаза, когда… звук. Голоса. Снаружи. Сначала это были лишь неразборчивые обрывки, но затем слух химеры уловил знакомые тембры — Айзек и Лиам. Тео замер, словно зверь на охоте. Его дыхание замедлилось, а пальцы непроизвольно впились в подлокотники кресла. Дерево затрещало под давлением. — Ты давно знаешь Тео? Доверяешь ему? — голос Лиама звучал неестественно громко в сверхчувствительных ушах химеры. Тео почувствовал, как что-то холодное пробежало по его спине. Он резко встал с кресла и подошёл к окну. За окном завыл ветер, заставляя старую вывеску скрипеть на ржавых креплениях. Тень от неё металась по стене, как пойманная в ловушку птица. Тео неосознанно повторил это движение — его плечи напряглись, спина сгорбилась. Ответ Айзека прозвучал обдуманно, с той характерной хрипотцой: — Бейкон-Хиллз. Школа. Мы не дружили. Просто… существовали в одном городе. — Каким он был? До… — Лиам запнулся, и Тео представил, как он сейчас морщит лоб, как всегда, когда нервничает. — До убийства сестры? — Айзек закончил за него, и Тео вздрогнул. Его выступающие когти сжались на подоконнике. Гнев кипел в нём, но не яростный, а тихий, словно ржавчина, разъедающая изнутри. Он злился на себя — за то, что не может просто перестать слышать. Где-то вдали проехала машина, её фары на секунду осветили комнату. В этом мимолётном свете лицо Тео выглядело высеченным из мрамора — слишком неподвижным, слишком… мёртвым. Только глаза горели. Каждое слово Айзека впивалось в сознание Тео, как ржавые гвозди. Болезнь. Диагноз. Умирал. Они висели в воздухе, раскалённые, обжигающие, заставляя его кожу покрываться ледяной испариной. Горький привкус крови на языке — он сжал челюсти так сильно, что боль пронзила висок, но это было ничто по сравнению с тем, как сжималось его сердце. — Ты ненавидишь его? — вопрос Айзека прозвучал как выстрел. Тео замер, превратившись в статую — даже ресницы не дрогнули. Где-то вдали упала капля с крыши. Звук отозвался в его пустой грудной клетке эхом. — Я… Не могу сказать, что… Голос Лиама. Дрожащий. Неуверенный. Тео знал это состояние — когда пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки в карманах, чтобы скрыть тремор. Он видел его сейчас — ссутулившегося, с глазами, полными той же потерянности, что и тогда, в подвале больницы… — Почему именно неделю? Тео вздрогнул, словно его ударили током. Лиам. Снова Лиам. Этот чёртов упрямец с глазами, полными огня даже в самые тёмные времена. — Просто сказал. Не бери в голову. Ложь. Гладкая, отполированная ложь. Тео знал этот тон — сам использовал его слишком часто. Воздух в лёгких внезапно стал густым, как смола. Он задыхался, но не мог сделать вдох — грудная клетка скована невидимыми шипами. Что-то тёплое на щеке. Он дотронулся механически. Слёзы? Нет. Он не плакал. Не мог. Не имел права. Но пальцы были мокрыми. В отражении окна мелькнуло его лицо — бледное, искажённое чем-то, что не было ни яростью, ни болью. Чем-то хуже. Где-то глубоко внутри — хруст. Тонкий, как трещина в стекле. То, что он годами склеивал обрывками лжи и полуправд. То, что теперь рассыпалось в прах, оставляя после себя только пустоту и странное, щемящее чувство… За окном ветер подхватил пустой пакет и понёс его куда-то в ночь. Тео смотрел, как тот мечется в воздухе, и вдруг почувствовал странное родство с этим клочком пластика — такой же выброшенный, такой же никем не нужный… Он медленно убрал когти с деревянного подоконника — на нём остались следы-полумесяцы. Но когда дверь распахнулась, впуская шум ночи, на его лице уже была привычная маска — слегка надменная, слегка язвительная. Маска, за которой можно было спрятать всё. Что угодно. — Ну что, веселились без меня? — голос его был плоским, лишённым привычных язвительных переливов, словно кто-то натянул струны в его горле слишком туго. Лиам нахмурился, уловив неестественные нотки в его тоне. — Ты как… — начал он, но Тео резко перебил, повернув голову ровно настолько, чтобы лунный свет скользнул по его профилю: — Как труп? Да, уже слышал. — Губы искривились в чём-то, что должно было быть усмешкой, но больше напоминало посмертную гримасу. — Не волнуйся, ещё постою. Воздух между ними стал густым, как сироп. Лиам почувствовал вкус меди на языке — предчувствие, инстинкт. — Ладно, загадочный ты наш, — проворчал Лиам, плюхаясь в кресло. Кожаный чехол противно захрустел под ним. — Только не вздумай геройствовать. Смена через три часа. Тео развернулся всем телом, и теперь лунный свет заливал его полностью — слишком бледная кожа, слишком тёмные круги под глазами. Живой мертвец в поношенной кожанке. — О, значит, умеешь считать? — каждый звук был отточен как лезвие, но в глазах — пустота. — Каждый день открываю в тебе новые таланты, Данбар. Лиам замер. Обычная колкость Тео всегда оставляла после себя жжение, как от хорошего виски. Эта — резала, как стекло, оставленное в ране. — Проблемы? — он намеренно сделал голос грубее, чтобы скрыть ту ноту, которая могла бы выдать… что? Беспокойство? — Всё в порядке, — фраза прозвучала как автоматический ответ голосового помощника. — Просто выйду подышать. Этот ваш мотель провонял псиной. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены упала потертая репродукция какого-то пейзажа. Лиам швырнул вслед пустую банку из-под колы. — Да иди ты! — но даже его собственная ярость звучала фальшиво. Тишина. Только тиканье дешёвых часов и собственное сердце, стучащее где-то в горле. Лиам подошёл к окну — на подоконнике, в лунном свете, чётко виднелись царапины. Глубокие. Неровные. — Чёртов химера… — он плюхнулся на кресле, закрывая глаза, но за веками продолжал стоять этот образ — Тео в лунном свете, похожий на призрака. А на подоконнике, в царапинах, ещё сохранялись микроскопические частицы кожи под ногтями. И если бы кто-то посмотрел очень внимательно — можно было бы заметить, что некоторые из них были окрашены в ржавый цвет. Но никто не смотрел. … Тео вышел из мотеля, и дождь обрушился на него сразу — ледяные капли хлестали по лицу, стекали за воротник, пропитывали одежду. Он не останавливался, не замедлялся. Шаги учащались, превращаясь в бег. А потом — боль. Острая, жгучая, знакомая. Кости ломались и перестраивались, кожа рвалась под напором шерсти. Он падал на четвереньки, лапы сами находили землю, мышцы уже работали по-новому. Когда он говорил с Лиамом, его голос звучал как эхо в пустом тоннеле — плоское, лишённое привычной язвительной глубины. Даже собственные шутки казались ему фальшивыми, словно заученными ролями. А потом — этот взгляд. Лиам смотрел на него слишком внимательно, будто пытался разглядеть что-то сквозь трещины в маске. Превращение пришло как избавление. В форме койота не нужно было думать. Не нужно было чувствовать. Только ветер в шерсти, земля под лапами и одиночество, ставшее наконец комфортным. Чёрный волк встряхнулся, отбрасывая с шерсти воду. И встретил взгляд. Айзек стоял в тени, сигарета в пальцах, дым смешивался с дождём. Их глаза встретились — золотистые и холодные, как лезвие. — Ну и ночка, — бросил Айзек, но Тео уже развернулся и исчез в темноте. Быстро. Без оглядки. … Дождь стекал по шерсти Тео, превращая мир в размытое полотно из мокрого асфальта и дрожащих фонарей. Он лгал себе, что патрулирует — лапы выбивали ритм бега, но это был ритм паники, не охраны. Каждый удар сердца отдавался в висках лихорадочной болью, как будто яд Лины снова разъедал жилы. Он мчался по пустой трассе, тень среди теней. Фары редких машин резали тьму, освещая на миг его силуэт — не зверя, а сломанный механизм, пытающийся убежать от самого себя. Айзек прислонился к машине, сигаретный дым смешивался с паром от дыхания. Внезапно его спина напряглась — не звук, а сдвиг воздуха, ледяное дуновение смерти. Тончайший шелест тетивы пробился сквозь шум ливня. Щелчок. Резкий, сухой, как сломанная кость. Стрела с чёрным обсидиановым наконечником вонзилась в капот в сантиметре от его руки. Металл взвыл, как раненый зверь. Дождевая вода тут же залила свежую вмятину, смешиваясь с маслом. — Костоломы… — прошипел Айзек, уже разворачиваясь на каблуках, мокрый асфальт скользил под ботинками. Адреналин ударил в виски, зрение обострилось до сверхъестественной чёткости. Из мрака за углом мотеля материализовались две фигуры, будто сама ночь породила их из дождевой пелены. Герман. Его куртка отсвечивала мокрым змеиным блеском, каждый чешуйчатый изгиб подчёркивая мускулатуру. Глубокий капюшон поглощал лицо, оставляя лишь бледную полоску подбородка, на которой играли отблески фонаря. В руках — модернизированный арбалет с композитными плечами, его перезарядный механизм тихо поскрипывал в такт шагам. Безымянный охотник. Короткий тесак в руке ловил свет уличного фонаря, по лезвию стекали дождевые капли, будто оружие плакало кровавыми слезами. Каждый шаг синхронизирован с дыханием Германа — идеальный солдат, лишённый даже тени сомнений. — Нам нужен химера. Живым. — Голос Германа был плоским, лишённым тональности, как голос робота. — Приказ. Айзек уже ощущал призрачный холод омелы на коже, когда вторая стрела просвистела мимо виска. Она вонзилась в дверь машины. — Чей приказ? — Айзек оскалился, чувствуя, как клыки удлиняются, режут десны. Он видел разницу: не фанатики, жаждущие крови. Это были «хирурги». Холодные, безэмоциональные инструменты. Безымянный бросился вперёд, как заводная игрушка. Тесак рассек завесу дождя — удар низко, в бедро. Айзек поймал клинок раскрытой ладонью. Сталь скользнула по ладони с пронзительным визгом, оставив тонкую кровавую нить на коже. Жгучая боль. — Не твоё дело, — Герман перезаряжал арбалет с мёртвой точностью автомата. — Он — цель. Ты — помеха. Айзек откатился за мокрый капот машины, спина прижата к ледяному металлу. Дождь хлестал по лицу. — Не хочу вас расстраивать, джентльмены, — его голос, старающийся звучать небрежно, дрожал от сдерживаемой ярости. Капли дождя стекали по подбородку. — Но стрелять в людей без предупреждения — чёртовски невежливо. Может, обсудим это за чашечкой кофе? Цивилизованно. — Живым нам нужен лишь химера. — Герман сделал шаг вперёд, арбалет приподнят. Безымянный замер, как сторожевой пёс, готовый ринуться по команде. Айзек рискнул выглянуть. Его золотистые глаза метнулись к дренажной канаве. — Ну хоть что-то… А для чего вам он? — он вложил в голос максимум сарказма, маскируя страх. Сердце колотилось как бешеное. — Он так себе собеседник, знаете ли. Вечно язвит, воняет аптекой… Может, стоит пересмотреть кандидатуру? Я, например, остроумен и приятен в общении! В этот момент — взрыв движения из дренажной трубы. Волк вынесся на асфальт, шерсть слипшаяся, но мышцы под ней играли мощной силой. Он встал ровно между охотниками и машиной, прикрывая Айзека. Низкий, угрожающий рык разорвал шум дождя. Дверь мотеля распахнулась с такой силой, что стекло в окошке задрожало. На пороге стоял один Лиам — его когти уже были обнажены, глаза горели ядовитым золотом в темноте. Где-то в глубине коридора мелькнула бледная тень Хикари — она оставалась внутри. — Он нам нужен, — голос Германа не изменил своей металлической монотонности. Арбалет плавно развернулся, нацеливаясь теперь на волка. — Последний шанс, химера. Добровольно. Воздух вокруг Тео схлопнулся. Кости хрустнули, шерсть втянулась, тень вытянулась в человеческий силуэт. — Добровольно? — Голос Тео был тише дождя, но резал, как стекло. — Не в этой жизни. Безымянный охотник дёрнулся вперёд, но Герман остановил его жестом. Его пустые глаза скользнули по Тео. — Лина будет… разочарована твоим ответом. Тео замер. Не дрожал, не отступил. Но напряжение, внезапное и острое, витало вокруг него, как электричество перед ударом молнии. Его пальцы едва заметно сжались. — Зачем Лине Тео?! — рявкнул Лиам, шагнув вперёд. Его инстинкты кричали о ловушке, о скрытой угрозе в этих словах. Тео не глядя на Лиама, его глаза были прикованы к Герману. — Неважно. Важно, что они уйдут. Сейчас. — Он сменил тему так резко, что это прозвучало как щелчок затвора. Айзек вынырнул из-за машины, его окровавленная ладонь оставила кровавый отпечаток на крыле. Он занял боевую стойку, игнорируя боль. — Ошибаешься, химера, — Герман поднял арбалет. — Мы уйдём только с тобой. Тео мельком взглянул на Лиама. В этом взгляде было что-то важное — предупреждение или прощание. Затем воздух вокруг него снова исказился, и на асфальт приземлился волк — не измученный, а смертоносный. Без предупреждения он атаковал — не пытаясь бежать, а целенаправленно нападая. Рык зверя слился с раскатом грома. Чёрная молния метнулась к Безымянному — расчётливый удар по слабейшему. Клыки впились в вооружённую руку, кость хрустнула. Тесак с лязгом упал в лужу. Хаос обрушился мгновенно. Айзек, забыв о раненой ладони, рванул с места к Герману. Его цель — арбалет. Когти, как стальные крючья, впились в оружие, пытаясь вырвать его или сломать. Герман, опытный и холодный, удержал его, нанося удары прикладом в корпус оборотня. Дождь заливал их, превращая борьбу в скольжение по кровавому асфальту. Тео, отшвырнув безымянного, развернулся. Его золотые глаза нашли Германа, который, отбиваясь от Айзека и ослеплённый грязью, всё же нащупал спуск арбалета. Ствол дрогнул, нацеливаясь в спину койота, отвлечённого борьбой с первым охотником. В этот миг Лиам увидел. Время замедлилось до мучительной протяжности. Лиам увидел всё сразу — как в кадре замедленной съёмки: палец Германа, сжимающий спуск арбалета; чёрный обсидиановый наконечник стрелы, сверкающий дождевыми бликами; спину Тео-койота, вздыбленную шерсть на загривке, напряжённые мышцы перед прыжком. Его тело среагировало раньше сознания. Мышцы сократились в мощном толчке, подошвы скользнули по мокрому асфальту. В ушах зазвенело от адреналина, перекрывая даже грохот грозы. Стрела вошла в дельтовидную мышцу. Сначала было только давление — тупое и глубокое. Потом боль. Ледяная. Как будто кто-то вогнал ему в плечо сосульку из жидкого азота. Лиам почувствовал, как яд аконта растекается по венам, превращая кровь в шугу. Каждый нервный узел вспыхивал голубым пламенем, каждый мускул сводило судорогой. Он рухнул на колени, и мокрая земля встретила его жестоким ударом. И тогда он поднял голову. Перед ним стоял Тео. Вернее, не стоял — замер, превратившись в живую статую шока. Дождь стекал по его морде, смывая алые брызги чужой крови. Золотые звериные глаза, обычно такие холодные и расчётливые, теперь горели диким, почти человеческим недоумением. «Зачем?» — словно говорил этот взгляд. Лиам хотел ответить. Хотел выругаться, закричать, что это просто рефлекс, что он сам не понимает, почему так поступил. Но его челюсти свело спазмом, а из горла вырвался только хриплый стон, больше похожий на рычание раненого зверя. Этот стон, этот шок — стали сигналом для Айзека. Он увидел падение Лиама. Увидел безмозглую ярость на лице Германа, который уже тянулся за новой стрелой, видя свою цель — Тео — открыто. Айзек рванул вперёд, не как человек, а как пуля. Его окровавленная ладонь, игнорируя боль, сжалась в кулак. Удар пришёлся точно в висок Германа. Охотник сложился, как тряпичная кукла, и рухнул без сознания лицом в грязь, рядом со своим напарником. Тишина. Только тяжёлое дыхание, шипение дождя на горячей от борьбы земле и хрип Лиама, сжимающего раненое плечо. Волк стоял над ним, шерсть вздыблена, капли воды стекали с морды на Лиама. Золотые глаза зверя смотрели на стрелу в плече оборотня с немой, животной яростью и чем-то ещё — шокирующим непониманием. … Ледяной ветер выл за стенами мотеля, заставляя оконные рамы дрожать в такт его яростным порывам. Воздух в номере был густым от запаха крови, пороха и мокрой кожи — терпкий, металлический, с едкой ноткой антисептика. Свет единственной лампы мерцал, отбрасывая на стены гигантские, искажённые тени. Хикари, прислонившись к стене, дрожащими пальцами набирала Дарьяну: Голос сорвался на шёпот. — Вы… целы? Они были здесь… у мотеля… Айзек сидел на краю кровати, скрипя зубами. Зеленоватая паста из склянки Дарьяны густо покрывала глубокий порез на его ладони. Жжение было адским, но он терпел, его взгляд тяжело скользил по комнате. Лиам сидел на кресле. Стрелу выдернули — резко, жестоко. Рана на плече была тёмной, края воспалены от омелы, пульсируя тупой, ледяной болью. Тео стоял рядом, бинты и флакон с антисептиком в руках. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. — Дай я обработаю, — голос Тео был ровным, почти механическим, словно он говорил сквозь какую-то невидимую стену. — Не подходи ко мне! — Лиам резко дёрнулся, белая горячка от яда и боли смешалась с яростью от полнолуния. Он резко дёрнулся, игнорируя пронзительный спазм в плече. Его золотые глаза, горящие лихорадкой и гневом, впились в Тео. Сдержанность, державшаяся годами, рухнула. — Хватит! — его голос был хриплым, срывающимся. — Она знает! Лина знает, что ты скрываешь! Почему?! Почему она так уверена, что ты пойдёшь с ними, как послушный щенок?! Что она держит над тобой, Тео?! — О чём вы говорите? — Хикари опустила телефон, её испуганный взгляд метнулся от Лиама к Тео. — Он знает! — Лиам рванулся вперёд, забыв про боль. — Знает, почему они пришли именно за ним! Удар пришёлся в челюсть Тео с мокрым, сочным звуком. Он отлетел к стене, опрокинув настольную лампу. Стекло разбилось с хрустальным звоном, погружая комнату в полумрак. Тень Тео изломалась на обоях, будто само пространство не могло выдержать его присутствия. — Ты… ничего не понимаешь… — Он вытер кровь с губ, его голос был хриплым, почти звериным. — Тогда объясни! — Лиам снова бросился на него. Они рухнули на пол, превратившись в клубок ярости. Удар. Звонко щёлкнула челюсть. Контр-удар — рёбра глухо ахнули под натиском. Бинты размотались, как кровавый след. — Прекратите! — Айзек встал между ними, но Тео уже отшвырнул Лиама. Тишина в номере стала физически тяжелой, как свинцовый колпак. Тео медленно встал с пола. Его глаза, всегда такие уверенные, такие насмешливые, дрогнули. В них мелькнуло нечто дикое — голый, первобытный страх. Паника. Бездна. Он открыл рот, как будто хотел бросить колкость, отмахнуться, солгать… Но звук застрял в горле. Он лишь резко, почти судорожно, отвернулся, его плечи напряглись до предела, челюсть сжалась так, что выступили белые точки на скулах. — Всё, что тебе нужно понять… — его голос сорвался на хриплый шёпот, — я здесь. С вами. До конца. Он резко развернулся и шагнул в ванную, дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Вода хлынула из крана, заглушая всё остальное. Тео упёрся руками в раковину, пальцы впились в холодный фарфор. «Держи ритм. Дыши. Они не должны услышать». Дверь ванной захлопнулась с глухим стуком. Вода взвыла под напором, превращаясь в белый шум. Айзек помог Лиаму подняться. Рана на плече вновь сочилась кровью. — Ты доволен? — проворчал Айзек, подбирая бинты. Его движения были резкими, но точными. — Теперь у нас два раненых психа вместо одного. — Он врёт. Я это чувствую. — прошипел он, и в этом шипении слышалось бульканье кипящей ярости. — Что он скрывает, Айзек? Айзек замер на мгновение, его тень на стене превратилась в угрожающий силуэт. Затем резким движением он дёрнул бинт с такой силой, что Лиам приподнялся в кресле, как марионетка на нитках. — Ты всегда такой надоедливый? — голос Айзека напоминал скрежет металла по камню. — Или сегодня полнолуние сделало тебя особенно тупым? — Ответь мне! — Во-первых, перестань копаться в чужой голове, — его голос звучал тихо, но с металлической твёрдостью. — Во-вторых, если бы он хотел нас предать, у него были десятки возможностей. Шум воды в ванной внезапно стал громче — будто кто-то специально усилил напор. — Если бы он хотел нас предать, — сказал он тихо, — у тебя уже не было бы головы, чтобы задавать вопросы. Просто… дай ему время, — добавил Айзек уже мягче, заканчивая перевязку. — Все мы носим свои скелеты в шкафу. Дверь ванной приоткрылась, выпуская клубы пара. В проёме стоял Тео — бледный, но с привычной язвительной ухмылкой: — Ну что, — его голос звучал привычно язвительно, но губы дрожали, — кто-нибудь уже умер от моей страшной тайны? Или мне ещё нужно пострадать в одиночестве? Но только Айзек заметил, как его пальцы вцепились в дверной косяк так, что побелели костяшки.