Зеркало с трещиной: приговор исцеления

Воздух в камере был спёртым и тяжёлым, пахнущим пылью, сыростью и страхом. Кейсукэ сидел на холодном бетонном полу, прислонившись спиной к стене, его шею сковывал толстый металлический ошейник с короткой цепью, вмонтированной в стену. Он напоминал загнанного зверя в тесной клетке. Комната была крошечной, лишённой всего, кроме голых серых стен и единственного источника раздражения — старых часов с громким, монотонным тиканьем, висевших напротив. Его взгляд был мутным, невидящим, прикованным к стрелкам, будто гипнотизированным их неумолимым движением. Тело было ватным, чужим, словно погружённым в густой, вязкий сироп. Он почти не чувствовал холод пола сквозь одежду. Внезапно оглушительное тиканье отступило, заглушённое более настойчивым звуком. Чьи-то руки схватили его за плечи, принялись трясти. Мутный взгляд медленно поплыл, пытаясь сфокусироваться на силуэте, склонившемся над ним. — Кей! Кей, ты меня слышишь?! — голос был напряжённым, резким. Пальцы щёлкнули прямо перед его глазами, заставив веки дёрнуться. — Тео? — парень просипел, щурясь, будто выходя на яркий свет после долгой тьмы. — Что вы с ним сделали?! — яростный крик Рейкена, обращённый куда-то в сторону двери, заставил Кейсукэ вздрогнуть. На пороге мелькнула тень охотника. — Ничего особенного. Моя работа — его охранять, — прозвучал равнодушный голос, и силуэт исчез, скрывшись в коридоре. — Тео… Я… Где я? — голос парня был хриплым, слабым. — Всё хорошо… Я тебя отсюда вытащу, — голос Тео прозвучал тихо, но твёрдо. Его пальцы сжали руку Кейсукэ, пытаясь забрать боль. — Мне не больно… — с трудом выдавил он, его собственный голос показался ему чужим. Взгляд Рейкена скользнул на толстый кожаный ремешок ошейника. Без лишних слов, с одним резким, точным движением, его пальцы сжали кожу, и раздался сухой щелчок рвущихся швов. Ошейник расстегнулся. Кейсукэ непроизвольно поднял руку к шее, с облегчением растирая затекшую кожу. Из-за приоткрытой двери донёсся короткий, брезгливый хмык охранника. — Спасибо… — прохрипел Кей скорее, чем произнёс. — Слушай, — Тео резко, почти грубо, схватил его ладонь и прижал её к своей груди, прямо к грудине, где под тонкой тканью рубашки отчётливо чувствовался ровный, нарочито спокойный ритм сердца. — Внимательно слушай меня. Я освобожу тебя, — произнёс он громко, и его пульс под ладонью Кейсукэ оставался стабильным, как у машины. Истина. — Я согласился на сделку. — Пульс всё так же ровный. — Я проведу операцию для Лины, и как только она придёт в себя, тебя выпустят. — И тут же, на последних словах, под пальцами Кейсукэ сердце химеры совершило резкий, хаотичный скачок. Ложь. Кейсукэ недоуменно поднял на него взгляд, пытаясь понять эту игру. — Ты совр… — начал он, но Тео резко, почти незаметно, качнул головой в сторону двери, где маячила тень охранника. Его взгляд стал предостерегающим. Кейсукэ сглотнул ком в горле и кивнул, делая вид, что успокоился. — Ты должен просто сидеть тихо и ждать, — продолжил Тео, и его пульс снова заскакал, предательски выдавая обратное. Пока он говорил, его другая рука незаметно скользнула в карман. Он достал оттуда скальпель из стали, который смог незаметно стащить из операционной. Ловким движением Тео вложил холодный металл в ладонь Кейсукэ, прикрывая её своей, — Все за тебя волнуются… Завтра в двенадцать ночи ты сможешь снова увидеть свою семью. — Тео резко обернулся на одинокие настенные часы. Он посмотрел прямо в глаза Кейсукэ, сжимая его руку с спрятанным внутри скальпелем. Его взгляд говорил яснее любых слов: «В полночь. Будь готов. Действуй». — Понял? — громко спросил Тео, отпуская его руку. Кейсукэ кивнул, сжимая в кулаке холодную сталь. Он понял. … Настольная лампа отбрасывала трепетный свет на лицо Тео, сидевшего за массивным столом. Его пальцы нервно постукивали ручкой, резкий щелчок которой раздавался в звенящей тишине. Он не сводил взгляда с Лины, а она, казалось, была в другом измерении. В ее руках, с почти религиозным благоговением, покоился шприц, наполненный мерцающей жидкостью — ДНК Дугласа. Ее глаза горели холодным, одержимым огнем. — Ты же отдаешь себе отчет, что переходишь роковую грань? — голос Тео прозвучал приглушенно, но в нем слышалась сталь. Он видел этот взгляд раньше. В зеркале. Лина медленно подняла глаза, и на ее губах дрогнула улыбка, лишенная тепла. — Ошибку? Нет, Теодор. Это эволюция. Мое тело станет тем, что перевернет все представления о силе. Мои рефлексы, возможности — все возрастет в десятки раз. Я поднимусь над ними. И тогда мы положим конец оборотням. — Ты обречешь себя на вечное одиночество, — тихо, но отчетливо произнес он, отодвигаясь от стола. — Ты будешь просыпаться с отвращением к себе. Ты убьешь свою сестру и это будет преследовать тебя пока ты не умрешь. — Интересно, — ее голос стал язвительным, — мы все еще говорим обо мне? Или ты снова пытаешься заглушить голос собственной совести? — Да, — Тео резко встал, его тень огромной и тревожной легла на стену. — Наши пути могут быть похожи, но есть разница. Ты еще не сделала этого шага. Ты можешь остановиться. На твоих руках и так слишком много крови. — Давишь на жалость? — она рассмеялась коротко и горько. — Напрасно. Вся моя жалость досталась тем, кто гибнет каждый день от когтей и клыков этих тварей! Они повсюду, Тео! В правительстве, в корпорациях, они прячутся за масками обычных людей, а их преступления списывают на несчастные случаи! Кто защитит нас? Никто! Так почему я должна щадить тех, кто лишь притворяется людьми? — Потому что мир не делится на черное и белое. — его голос по прежнему оставался холодным. — Среди них есть семьи, стаи, которые хранят ваш покой, а не нарушают его. Твоя ошибка в том, что ты ищешь простое решение для сложного мира. — Возможно, ты прав. Мир — это бесконечное серое поле. И в этом его проклятие: вечно искать компромиссы, вечно выслушивать оправдания, вечно сомневаться. Но представь, если убрать один цвет из этой палитры? Исчезнет ли картина? Нет. Но она станет проще, четче. Не будет вечной борьбы, вечного страха. Разве это не та простота, к которой стоит стремиться? — Лина с каждым словом подходит все ближе к Тео. Рейкен тяжело вздохнул, и в его глазах отразилась старая боль. — В твоих словах слышны нацистские нотки. Ты думаешь, твоя философия упростит жизнь? Уничтожишь одну проблему — ее место тут же займет другая. Насилие рождает только насилие. Это порочный круг, из которого нельзя выйти, став еще сильнее. Только опустив оружие. Тишина, последовавшая за его словами, была тяжелой и гулкой. Лина замерла, ее взгляд, только что пылавший фанатичной уверенностью, внезапно помутнел от нахлынувших воспоминаний. Она медленно, почти призрачно, шагнула к Тео. Ее рука с холодной нежностью потянулась к его шее, пальцы скользнули по коже, обхватывая ее. Она приблизилась так стремительно, что он почувствовал легкое дуновение ее дыхания. Их губы разделяли какие-то сантиметры. Тео резко дернулся назад, как от удара током. Стул с оглушительным грохотом опрокинулся на пол, и этот звук разбил напряженную тишину комнаты. — Что ты делаешь? — его голос был низким, пропитанным ядовитой злостью. В глазах вспыхнула знакомая ему самому опасная искра — смесь боли и гнева. Лина же лишь улыбнулась, но улыбка эта была кривой, печальной. — Да так... Воспоминания нахлынули. — ее взгляд скользнул по его лицу, выискивая знакомые черты. — Или ты уже занятой? Давно не следила за твоей личной жизнью. Может, что-то изменилось? — Изменилось лишь то, — прошипел он, не отводя взгляда, — что у моей бывшей поехала крыша, и она сожгла заживо целую семью ради ритуала, чтобы уничтожить «деревце». — Не людей, — холодно поправила Лина, и ее улыбка мгновенно испарилась. — Оборотней. Перевертышей. — Они были МИРНЫМИ! — его голос сорвался, выкрикивая эти слова. — Там были дети, Лина! Она отступила на шаг, и ее лицо ожесточилось, стало каменным. — Я тоже была ребенком. Но за меня не вступился никто. Никто, кроме Монро. Именно она показала мне, какой может быть жизнь, когда на свете не будет оборотней. … Холодный свет ламп выхватывал из полумрака стерильную белизну операционной. Воздух гудел от низкого гудения оборудования, смешиваясь с прерывистым, животным дыханием привязанной к столу девушки. Лина, рыжеволосая охотница, была полностью обездвижена. Толстые кожаные ремни впивались в ее запястья, щиколотки и лоб, приковывая к холодной металлической поверхности кушетки. Кляп, пропитанный слюной и слезами, с такой силой сдавливал ее рот, что челюсти сводила тупая боль. Перед ней, подобно бездушному идолу, возвышался Тео. Стерильный халат скрывал его фигуру, а хирургическая маска и шапочка, наглухо убирающие волосы, делали лицом безличную маску с прорезями для глаз. В его руке, затянутой в тонкую латексную перчатку, лежал скальпель. Лезвие поймало луч света и холодно блеснуло. Напротив, в тени, замер Роберт, его поза выражала нетерпеливое ожидание. Движение Тео было обманчиво плавным и неспешным. Он поднес острие к обнаженной коже живота Лины. И прежде чем сталь коснулась ее, он услышал. Не просто участившийся стук сердца — он уловил, как по сосудам девушки, словно подземный гул, пробежала волна адреналина. Ее кровь запела на высокой, визгливой ноте паники, пульс превратился в частую, отчаянную дробь, которую он чувствовал почти физически, как вибрацию в воздухе. Лезвие вошло в плоть с мокрым, податливым звуком. Алая капля выступила на бледной коже, затем превратилась в ручеек, устремившийся по изгибу бедра. Сквозь кляп прорвался глухой, раздавленный крик, больше похожий на стон умирающего зверя. Тео, не меняя ритма, продолжил вести ровную, неумолимую линию. Его сознание отступило, оставив лишь мышечную память и холодный, аналитический рассудок. Взгляд Роберта горел лихорадочным восторгом. Он ловил каждый звук, каждое движение, словно перед ним разворачивалось величайшее представление, а не агония живого существа. Тео же пребывал в иной реальности. Его мысли перенеслись в далекое прошлое, в четырнадцать лет, в пыльную лабораторию, пахнущую антисептиком и страхом. Тогда на столе лежала другая девочка, и его задачей было аккуратно, одно за другим, удалить все ее ребра. Врачеватели вкололи ей ДНК змеи, надеясь на чудо гибкости, которое так и не случилось. Девочка умерла, искалеченная и никому не нужная. С этим призраком из детства он механически, почти машинально, продолжил разрез. Лезвие прошло путь от тазовой кости до ключиц, раскрывая под кожей багровую тайну плоти. Лина билась в конвульсиях, ее тело извивалось в тщетной попытке вырваться. Ее крик, наконец сорвавшийся с кляпа, был полным такого чистого, нечеловеческого ужаса, что, казалось, заражал сам бетон стен и металл приборов, разносясь по всем закоулкам подземного бункера. Время в операционной застыло, как воздух в склепе. Два тела. Лина, пригвожденная кушеткой, ее грудь вздымалась в немом ужасе, а глаза, полные решимости, впивались в потолок. И ее сестра — бледная тень, утонувшая в коме, чье дыхание было лишь эхом работы аппаратов. Тихий свист вентилятора вторил шепоту капельниц. Скальпель уже провел линию на животе Лины. Алая рана зияла, словно разверстая пасть. Тео переместился к бесчувственному телу сестры. Холодная кожа, восковая прозрачность — жизнь покидала ее с каждым тихим щелчком монитора. Разрез. Ребра, поддающиеся напору распатора. Плевральная полость, влажная и темная. И там, в глубине, под сетевидной паутиной сосудов, — оно. Сердце. Оно билось с ровным, механическим ритмом, не ведая о ножах, что готовы оборвать его песню. Аорта, упругая и мощная, пульсировала под пальцами. Последний удар… и тишина. Ормозный клапан щелкнул, за ним последовал второй. Кровь хлынула в дренажные трубки. Тео извлек еще теплое, переставшее трудиться сердце. Положил его в стерильный лоток. Оно лежало там, как странный, завершивший свой путь плод. Теперь очередь Лины. Ее взгляд, дикий и умоляющий одновременно, встретился с Тео. Он видел, как ее собственное сердце, под его пальцами, забилось в панической аритмии. Оно било тревогу, предчувствуя конец. Рейкен раздвинул края раны и обнажил грудную клетку. Процедура знакома до тошноты. Хруст рассекаемых костей, пар от вскрытых полостей. И вот оно — ее сердце. Живое, сильное, наполненное яростью и страхом. Оно сопротивлялось до последнего, судорожно сжимаясь, когда он пережимал магистральные сосуды. Тео извлек его. Положил рядом с сердцем сестры на металл. Два сердца. Одно — так и не раскрывшийся бутон, другое — опаленный грозой цветок. Теперь предстояло самое сложное — вживить донорский орган на место вырванного. Анастомоз за анастомозом. Игла входила в плоть, шелк стягивал ткани, соединяя чужие сосуды в единое русло. Когда Тео восстановил кровоток, сердце сестры в груди Лины дрогнуло. Сначала это была робкая, аритмичная фибрилляция, потом — неуверенный, но четкий удар. Еще один. Оно забилось. Жизнь, отнятая у одной, начала течь в другой. Тео отступил, наткнувшись на холодный край инструментального столика. Только сейчас он позволил себе сделать полный, прерывистый вдох, но воздух не принес облегчения — он пах медью, смертью и стерильной беспристрастностью, которая вдруг стала казаться ему отвратительной. Тишину разрезали хлопки. Резкие, мерные, как выстрелы. Роберт аплодировал, его глаза горели низким, животным восторгом. — Это потрясающе! — его голос визжал, как нож по стеклу. — Циркуляция восстановлена идеально! Посмотрите на цвет кожных покровов! Мускулы на лице Тео задрожали, но маска, эта проклятая тряпичная маска, скрывала все — и гримасу отвращения, и бледность, и холодный пот, выступивший на лбу. Он смотрел на Роберта и видел не человека, а воплощение той бесчеловечной системы, которая породила их обоих. — Это было прекрасно, Теодор! А теперь легкие? Или печень? Как вы думаете? — Роберт приблизился, его дыхание пахло кофе и сладковатым предвкушением. Тео почувствовал, как по его пальцам, все еще чувствительным сквозь тонкий латекс, пробежала судорога. Ему захотелось вцепиться ими в шею Роберта, сжать, пока тот не замолкнет навсегда. Как этот человек мог восхищаться этим? Он только что превратил одну жизнь в запчасть для другой, переступил через труп, и этот ублюдок видел в этом лишь изящный эксперимент. — Я… — голос Тео сорвался, превратившись в хрип. Он не мог вымолвить ни слова. Его бегающий взгляд упал на руки. Перчатки были липкими от крови, алая печать происшедшего. Он отвел глаза и увидел металлический лоток. На нем лежало сердце Лины. И снова накатила волна. Не память, а физическое ощущение. Холод. Холод стеклянной банки в его руках. Формалин, щиплющий глаза. А в нем — его собственное сердце. Маленькое, безнадежно поврежденное. И Лиам. Лиам, который принес его. Перед внутренним взором встало его лицо — не то, что сейчас, а тогда, в ту секунду, когда он протянул ему эту банку. Что бы Лиам сказал сейчас? Увидев его здесь, с окровавленными руками, с трупом на одном столе и чудовищным гибридом на другом? Он бы не сказал ничего. Он бы просто ударил. Со всей силы. По лицу. Сейчас ему больше всего на свете хотелось оказаться в этом моменте, чем быть здесь. — Понимаю… Вы немного шокированы. Давайте я вам помогу! — Голос Роберта прозвучал слащаво-сочувствующе, словно он успокаивал ребёнка. Пальцы друида щёлкнули по сложному циферблату наручных часов. — Прямо сейчас я зациклил последние десять секунд видео. Теперь охотники не видят всего происходящего. Мы одни. С этими словами Роберт легко подошёл к тумбочке с инструментами, заслонив её собой. Тео, всё ещё парализованный внутренней бурей, видел лишь его спину и слышал тихий, металлический скрежет. Когда друид вернулся к кушетке, в его глазах плясали искорки какого-то лихорадочного торжества. Он медленно, почти с нежностью, провёл тыльной стороной пальцев по щеке Лины, по её влажной от пота коже. — Она просто прекрасна! — прошептал он, и его пальцы запутались в её рыжих прядях, словно в медной проволоке. — Ещё бы немного, и она стала бы идеальной химерой… Но, к сожалению… Слово «к сожалению» ещё висело в воздухе, когда движение его руки превратилось во взмах молнии. Из складок халата блеснул узкий клинок. Тео даже не успел понять, что происходит. Резкий, короткий звук — словно режут спелый арбуз. Рука Роберта совершила точный, выверенный удар. Острие ножа вошло точно в точку между бровями Лины, утонув в кости и мозге по самую рукоять. Тео застыл. Его тело не дрогнуло, не сделало ни единого движения к вмешательству. Он лишь смотрел, и его зрачки расширились, вбирая в себя всю картину этого мгновенного убийства. Из лба Лины, словно чудовищный третий глаз, торчала рукоятка ножа. Алая струйка, тонкая и ровная, медленно поползла вниз, огибая веки, смешиваясь с ресницами и продолжая путь по щеке, как единственная кровавая слеза. Монитор над её головой испустил пронзительный, ровный звук — прямая линия смерти. Чужое сердце в её груди замерло навсегда. — Теодор. Я вижу, что вы немного не в своей тарелке. — Голос Роберта был до неприличия спокоен. Он вытер пальцы о свой халат. — И хоть я вам и не нравлюсь, я решил помочь вам с этой… проблемой. — Зачем? — собственный голос показался Тео доносящимся со стороны, холодным и плоским, лишённым каких-либо интонаций. — Вы же и так хотели её убить? Не делайте из меня глупца! — Роберт фыркнул, и в его глазах мелькнуло раздражение. — У нас есть последний на земле шприц с ДНК Дугласа. Вы правда думаете, я позволил бы так бездарно потратить его на эмоционально нестабильную охотницу с жаждой мести? — Чего ты хочешь? — повторил Тео, чувствуя, как по его спине ползёт ледяной сквозняк. — Того же, что и вы! — воскликнул Роберт, и его лицо снова озарилось фанатичным светом. Он резко шагнул вперёд и схватил окровавленную руку Тео, сжав её в своих холодных, цепких ладонях. — Я хочу, чтобы эта сыворотка досталась вам, конечно же! Вы, возможно, просто не видите всей картины. Вы — дар человечества! Ваши знания, ваши способности, ваше тело — это самое чудесное, что может быть! Вы не должны умирать! Вы слишком ценны! Тео резко дёрнулся, вырвав свою руку из этой липкой хватки. Он сорвал с себя перчатки, швырнув их на пол, будто они жгли ему кожу. — Вот! — Роберт лихорадочно достал из кармана шприц. Внутри колбы переливалась густая, ядовито-зелёная жидкость, мерцавшая своим собственным светом. Эликсир Дугласа. Последняя надежда, способная заставить угасающие клетки регенерировать, остановить неумолимый распад. — Держите! Вы должны жить ради человечества! Вы — ключ ко всему! — Он с силой всунул холодный пластик в неподвижную ладонь Тео. Тео смотрел на шприц. В его руке лежала его собственная жизнь, отсрочка от приговора. Достаточно одного укола, одного движения, чтобы впустить в себя будущее. Его пальцы сомкнулись на цилиндре. Роберт замер в ожидании, его дыхание стало прерывистым, а взгляд — горящим, полным торжества. Он видел, как пальцы Тео сжимаются, и уже готов был издать победный возглас. Но вместо этого Тео развернулся. Молниеносным, отточенным движением, вложив в него всю ярость, всё отчаяние, всю накопившуюся боль, он со всей силы воткнул иглу не в свою плоть, а в холодную, неподвижную кожу на руке Меган. Он нажал на поршень до упора, выдавливая драгоценную зелёную жидкость. Время замерло, застыв в ледяном пузыре. Тео стоял, сжимая пустой шприц в руке, и смотрел, как зеленая жидкость медленно растекается по бледной коже Меган. Казалось, сама вселенная затаила дыхание. Первым сломал тишину не крик, а странный, захлебывающийся звук, похожий на лопнувшее легкое. Это вырвалось у Роберта. Его лицо, секунду назад сияющее фанатичным восторгом, исказилось маской такого невыразимого ужаса и ярости, что перестало быть человеческим. — Нет... — его шепот был похож на шипение змеи. Он шагнул к столу, его рука дрожащей ладонью потянулась к месту укола, как будто он мог выцарапать, вернуть обратно драгоценную жидкость. — Нет! Что ты наделал?! Он поднял на Тео взгляд, полный безумия. Вены на его шее набухли, глаза налились кровью. — Ты... ты сумасшедший! Мерзавец! Она мертва! Она ТРУП! — его голос сорвался на визгливый крик. Он схватился за голову, его пальцы впились в волосы. — Я... я отдал это тебе! Чтобы ты ЖИЛ! Ты — будущее! А ты... ты влил это в ничто! В гниющее мясо! — Я пересажу сердце Лины в нее. И она будет жить. — спокойно произнес Тео, доставая новую пару перчаток. … Мерный тикающий звук, доносившийся от настенных часов, был единственным, что нарушало гнетущую тишину камеры. Кейсукэ не сводил с них взгляда, следя за плавным движением секундной стрелки. Каждое ее перемещение отдавалось в его висках глухим эхом. В теле была свинцовая слабость, препарат все еще сковывал мышцы, но где-то в глубине, как тлеющий уголек, теплилась ярость. И еще слух — он возвращался, выхватывая из-за двери ровное, ленивое сердцебиение охранника. Стрелка достигла отметки. Ровно двенадцать. Словно пружина, Кейсукэ резко встал. Пол под ногами поплыл, но он удержался, впившись пальцами в холодную бетонную стену. Шагнул к двери, прислонился лбом к леденящему металлу. Да, только одно сердце. Все тот же. — Мне нужно в уборную, — его голос прозвучал хрипло, он постучал костяшками пальцев по стали. — Потерпишь, — донесся из-за двери усмешка, полная презрения. Кейсукэ медленно обернулся. Его взгляд упал на часы, все так же мерно отсчитывающие секунды в его тюрьме. Одним резким движением он сорвал их со стены и, собрав остатки сил, с силой швырнул об пол. Хрустальный циферблат взорвался оглушительным грохотом, осколки стекла и шестеренок веером разлетелись по бетону. За дверью послышалась ругань. Щель смотрового окошка рывком отодвинулась, и в прорези появились два раздраженных глаза. — Какого хрена? — просипел охранник. — Мне. Нужно. В. Уборную, — Кейсукэ отчеканил каждое слово, вкладывая в них всю накопившуюся ненависть. Его пальцы сжались в бессильные кулаки. С громким лязгом железный засов отодвинулся. Дверь распахнулась, и в проеме возникла тучная фигура охранника. Кейсукэ медленно вышел в коридор. Длинный, погруженный в полумрак тоннель уходил в обе стороны. Он застыл на мгновение, прислушиваясь. Пусто. Кроме них двоих, никого. — И чего ты ждешь?! — охранник грубо толкнул его в плечо. Кейсукэ покачнулся, больно ударившись о стену. Но это был не знак слабости, а последнее усилие перед прыжком. Оттолкнувшись от холодного бетона, он развернулся и со всей оставшейся силой, вложив в удар тяжесть всего тела, врезал скальпелем в щеку охранника. Тот ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и, споткнувшись, отлетел назад, в камеру. Кейсукэ не дал ему опомниться. Он навис над распластанной фигурой, и скальпель в его руках погружался в тело охотника раз за разом. Еще. Еще. Глухие, влажные звуки плоти и крови смешались. Вскоре тело под ним обмякло, а злобное сердцебиение, которое он так ясно слышал, затихло, сменившись пугающей тишиной. Кейсукэ встал, его руки были по локоть в алом, а на лице охранника зияла лишь кровавая масса. Он тяжело дышал, каждый вдох обжигал горло, а в ушах стоял оглушительный звон. Тело ломило, мышцы горели от перенапряжения, но адреналин все еще пьянил кровь. Вдруг его взгляд, скользя по осколкам, усеявшим бетонный пол, выхватил среди пластика и стекла один, побольше, с сохранившимся кусочком зеркальной поверхности. Рука дрожала, залитая липкой алостью. Он поднес осколок к лицу, чтобы стереть с брызги, и замер. Из зеркала на него смотрел незнакомец. В глазах, которые всю жизнь пылали яростным, хищным золотом, теперь плескалась холодная, бездонная синева. Небесная, ледяная, чужая. Это был цвет зимнего неба, цвет безжалостной глубины океана. Они сверкали с непривычной, почти стеклянной яркостью, и в них не осталось ни капли от того зверя, что минуту назад рвал и метался в его груди. Только пустота. Тишина после бури. Он вглядывался в эти новые глаза, пытаясь найти в них себя, но находил лишь отражение трупа у своих ног. Оглушительный грохот, прокатившийся где-то свыше, ворвался в его оцепенение, как удар грома. Бетонный потолок мелко задрожал, посыпалась пыль. Сверху, приглушенные толщей перекрытий, донеслись отрывистые крики и металлический скрежет. Тревога, острая и звериная, наконец пробила ледяной панцирь шока. Ноги сами пришли в движение. Он не думал, не выбирал путь — ноги сами понесли его в сторону ближайшего выхода из бункера, вон из камеры, ставшей склепом. Он перешагнул через тело, не глядя под ноги, и выплеснулся в темноту длинного коридора. Воздух здесь был другим — пахло озоном, гарью и далеким дымом. Гул криков нарастал. Свет мерцал, отбрасывая на стены прыгающие, искаженные тени. Где-то впереди, в конце тоннеля, виднелся тусклый прямоугольник аварийного освещения — выход. Он бежал. Впереди была ржавая, шаткая лестница. Выход. Свобода. Металл скрипел и прогибался под его весом, оставляя на ладонях грязные следы. Наверху, в кромешной тьме, упирался в тяжелый стальной люк. Кей уперся в него плечом, мышцы напряглись до дрожи, но крыша не поддавалась, словно вросла в потолок. Отчаяние заставило его бить по холодному металлу кулаками — сначала с силой, потом уже с бессильной яростью. Сухая кровь на костяшках смешалась со свежей, его собственной, окрашивая сталь в тусклый бурый цвет. Казалось, этот люк — последняя преграда между ним и свободой, наглухо запечатанная. И вдруг... где-то сверху послышался резкий, ржавый скрежет. Громкий лязг сорвавшейся задвижки оглушил в наступившей тишине. Тяжелый люк с неожиданной легкостью откинулся, и в лицо Кейсукэ ударил слепящий, тусклый свет аварийных ламп, за которым виднелось темное ночное небо. — Кей! — донесся знакомый хриплый окрик. Чья-то сильная рука схватила его за окровавленную майку и резко потащила вверх. Он не сопротивлялся, его тело было бессильным грузом. Он рухнул на сырую землю, и над ним возникло залитое тенями лицо Айзека. — Ты в порядке?! — голос Лейхи был сдавленным, полным тревоги. Но Кейсукэ не видел его. Его взгляд, все еще остекленевший, был прикован к небу. Темному, бездонному, усыпанному холодными, равнодушными звездами. Они были так далеки, так безразличны к тому, что происходило здесь, на земле. — Да... — его собственный голос прозвучал чужим и хриплым. Он медленно перевел взгляд на окружающий мир. Лес. Густой, темный, и тишина, нарушаемая лишь треском горящей где-то техники. И тела. Повсюду тела в форме охотников. — Кейсукэ! — этот крик, полный отчаяния и надежды, прорвался сквозь чащу. Като, его отец, подбежал и рухнул перед ним на колени. Прошел всего день, но сын, которого он искал, был неузнаваем. Его тело, всегда сильное и ловкое, стало худым до болезненности, кожа натянулась на резко выступивших скулах и ключицах. Как такое могло произойти за один день? Рубашка и руки были залиты темной, кровью. Като, не говоря ни слова, с силой, граничащей с отчаянием, притянул сына к груди, ощущая под пальцами каждую кость его истощенной спины. К ним подбежали Ясу и Трой, их объятия были крепкими, спасительными, но Кей почти не чувствовал их. Он был пустой скорлупой. — Где Тео? — этот вопрос, прозвучавший как обвинение, заставил всех вздрогнуть. Лиам стоял на краю зияющего провала, у того самого входа в бункер. Его фигура, освещенная заревом пожаров, была напряжена, как тетива лука. — Я... он внизу... — выдавил Кей, закрывая глаза. Лиам резко повернулся к черному отверстию, его лицо исказила неподдельная ярость. — Я за ним! — Стой! — Айзек шагнул вперед, пытаясь быть голосом разума. — Там могут быть другие охотники! — Мне плевать! — рявкнул Лиам, и в его глазах пылала такая ненависть, что казалось, он может спалить все вокруг. — Я вытащу этого придурка! К нему подлетела Хикари, ее лицо было бледным, но решительным. — Я с тобой! Лиам даже не взглянул на нее. Он, как камень, сорвался в темноту люка. Хикари, не раздумывая, метнулась следом, ее силуэт растворился в мраке тоннеля. Коридор казался бесконечным, уходящим в сырой, подсвеченный тусклыми лампами мрак. Лиам шел по нему, и каждый шаг отдавался в его памяти гулким эхом. Он уже был здесь — несколько дней назад — и теперь его ноги сами несли его в операционную. Он знал. Он был уверен. Тео — там. Воздух густел, пропитанный запахом антисептика, крови и чего-то сладковато-гнилостного. Когда они с Хикари замерли перед массивной стальной дверью в операционную, его пальцы сжали пластиковую ключ-карту, холодную и скользкую от пота. Карта, украденная когда-то по наитию, теперь жгла ладонь. Резкий звук сканера прозвучал как выстрел. Замок щелкнул, и дверь с тихим шипением отъехала в сторону. И он увидел его. Тео стоял посреди хаоса, под безжалостным светом хирургических ламп. Стерильный халат на нем был не белым, а в багровых разводах, будто художник-маньяк орудовал здесь кистью. Медицинская маска скрывала нижнюю часть лица, оставляя на виду лишь глаза — остекленевшие, пустые, смотрящие в никуда. Руки в перчатках были по локоть в алом, и с кончиков пальцев медленно, тягуче капала на кафель темная кровь.