Bloody Flesh

Вечер стелился по комнате густыми, бархатными сумерками. В гостиной пахло воском от свечи, чьё пламя колыхалось на книжной полке, и остывающим чаем с мятой. Чонин лежал на ковре перед диваном, погружённый в старую фантастическую повесть, а Сынмин сидел в глубоком кресле, уставившись в экран своего ноутбука. Его пальцы изредка щёлкали по клавиатуре, отбрасывая на его сосредоточенное лицо синеватые отсветы. Для него это был не просто уют. Это было целой Вселенной — находиться рядом со своим любимым, дышать с ним одним воздухом, чувствовать его присутствие как нечто незыблемое и вечное. Это чувство, тихое и всеобъемлющее, жило в нём годами, согревая изнутри куда сильнее, чем любое пламя. Именно поэтому его слова прозвучали так нелепо и резко, будто треснуло стекло в их идеальном, хрупком мире. — Слушай, я ненадолго. Пойду прогуляюсь, — сказал Чонин, откладывая книгу на диван. Тот сразу же отодвинулся от своей работы, холодная волна страха тут же затопила то тёплое, что он так лелеял. Лес за окном был больше не местом для пикников. Он стал персонажем местных страшилок — Потрошитель. И мысль о том, что в эту тьму может шагнуть Чонин, его Чонин, с его беспечной ухмылкой и беззащитной шеей, заставила сердце старшего сжаться в ледяной ком. — Ты… куда? — голос дрогнул, выдав всё его напряжение. — Нин, ты же в курсе… насчёт леса. — Да брось ты, — он уже натягивал куртку. Его движения были спокойными, почти беззаботными. — Все эти байки — чушь собачья. Людям просто скучно. А мне нужно проветрить голову, слишком уж много мыслей. Комфорт вечера рассыпался в прах. Сынмин встал, и его руки слегка дрожали. Он подошёл ближе, вдыхая знакомый запах его одеколона, смешанный с запахом дождя на куртке. Этот запах был для него домом. — Нин, послушай меня, — голос его стал тихим, но настойчивым, в нём слышалась мольба, рождённая не просто бесконечной заботой, а чем-то гораздо более глубоким и горьким. Он боялся не за абстрактного парнишку, а за человека, без чьего смеха комната становилась пустой, а жизнь — пресной. — Это просто идиотизм. Подожди пару часов. Я закончу свои дела, и мы вместе сходим. Куда угодно, хоть на край света… Давай лучше вместе погуляем, когда я освобожусь? В этой фразе была не просто логистика. В ней была его молитва. «Позволь мне быть рядом. Позволь мне защитить тебя. Не уходи в ту темноту, где я не смогу тебя достать» Но он лишь ухмыльнулся, застёгивая молнию. Его беспечность была пощёчиной всем страхам его парня. — Сынмин, остынь, всё нормально. Да что может случиться со мной? «Со мной». С этим парнем, который был его незаменимым человеком. Чьё существование было аксиомой его Вселенной. С ним могло случиться всё. И от этой мысли у него перехватило дыхание. Чонин уже открывал входную дверь, впуская в их тёплый мир щепотку холодного, влажного ночного воздуха. — Я ненадолго, — бросил он через плечо и скрылся в темноте. Дверь захлопнулась. Сынмин остался стоять посреди комнаты, которая вмиг лишилась всего своего тепла и света. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу, вглядываясь в непроглядную черноту, поглотившую самое важное, что у него было. Этот вечер, пропитанный любовью и страхом, теперь висел на нём тяжёлым свинцовым плащом. Он слушал тишину, превратившуюся в набат, и понимал, что самый страшный монстр в ту ночь — не мифический каннибал в лесу, а всепоглощающий ужас возможной потери.

***

Здесь было холодно — холод будто лип к коже. В ушах звенело и это приглушало любой неприятный звук за спиной, будь это хруст суков или предчувственные шаги сзади. Чонин уже несколько часов блуждал по этому лабиринту из одинаковых стволов, его сердце бешено колотилось, отчаянно пытаясь вырваться из вольера грудной клетки. Каждая ветка, цеплявшаяся за куртку, казалась костлявыми пальцами. Они удерживали его здесь — в этом проклятом месте, о котором в Сеуле ходили леденящие душу слухи. Он тоже слышал их. Но тогда за кружкой пива это были просто страшилки. Теперь же каждая тень шептала ему о их правдивости. — Только бы связь, хоть одна проклятая палочка, — бормотал он, сжимая в потной ладони телефон. Экран был единственным источником света в этом беспросветном аду, его лихорадочно сияющим алтарём. Он поднимал его над головой, вытягивал руку в просвет между деревьями, тряс, умолял. Полоска уровня сигнала упорно оставалась пустой. Отчаяние сжимало его горло тугим узлом. Внезапно — чудо. В левом верхнем углу экрана дрогнула и появилась одна, единственная и драгоценная палочка. Слеза благодарности выступила на его глазах. Он замер, боясь пошевелиться, и большим пальцем тронул иконку звонка. — Сынмин… только бы дозвониться до Сынмина… В тишине леса, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием, раздался новый звук. Не звонок в трубке. Не статичный шум эфира. Это был мягкий, влажный хруст. Хруст шага по лесной подстилке. Кто-то приближался. Медленно. Неспешно. Чонин заторможенно, с трудом повернул голову, кости на шее скрипели от напряжения. Из-за огромного, покрытого мхом ствола сосны в лунном свете возникла фигура. Высокая, широкая в плечах, одетая в что-то тёмное и длинное. В руке, опущенной вдоль тела, тускло блеснул металл — длинный топор. Лица не было видно, его скрывала тень. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и мягко утонул в слое хвои. Экран погас. Последняя надежда исчезла вместе с его светом. Фигура сделала ещё шаг. И ещё. Теперь она была в нескольких метрах. Он застыл, парализованный животным ужасом. Он ждал рывка, свиста ножа, вопля. Но вместо этого из-под капюшона раздался голос. Спокойный, до жути знакомый. — Ну надо же. Чонин! Ах, Чонин, так это ты… Какая встреча! Голос всколыхнул в памяти пласты воспоминаний, таких далеких, что они казались принадлежащими другой жизни. Имя само сорвалось с его губ, шепотом, полным неверия: — Кристофер?.. Фигура медленно откинула капюшон. В скупом свете луны проступили черты лица. Практически не изменившиеся — всё те же. Кристофер. Его бывший лучший друг, с которым он жил рука об руку пару лет назад. А после он сам ушёл, когда у Чонина появился новый человек в его жизни. — Я не верил своим глазам, когда увидел тебя бродящим по моим владениям, — продолжал он, и его губы растянулись в широкой, неестественной улыбке. В его глазах не было ни радости, ни удивления. Был лишь холодный, хищный интерес. — Давно не виделись, старый друг. Ужас сменился шоком, а затем леденящим осознанием. Слухи. Каннибал. Его бывший друг. Это было одно и то же. Чонин попятился, поднял дрожащие руки. — Крис… что… что с тобой? Прошу, не убивай… Мы же друзья были. Он рассмеялся. Звук был сухим и колким, как треск ломающихся костей. — Друзья? — он сделал шаг вперёд, играя топором. — Друзья не предают. Друзья не отворачиваются. А ты отвёрнулся, маленький. Когда мне было хуёво. Но сейчас… сейчас ты стал моим гостем. А я, знаешь ли, славлюсь своим гостеприимством. В его глазах что-то вспыхнуло. Исчезла последняя тень человечности. Остался лишь голод. — Нет! — закричал Чонин, разворачиваясь чтобы бежать. Но было поздно. Кристофер двинулся с нечеловеческой скоростью. Он даже не успел увидеть замах. Только короткий, свистящий звук, рассекающий воздух, и потом — ослепительную, белую вспышку боли в затылке. Миг на мгновение взлетел в воздух, перевернулся, а затем его поглотила бездонная, беззвёздная тьма.

***

Чонин очнулся с раскалывающейся головой. Сухая верёвка впивалась в запястья и лодыжки, приковывая его к холодному, облупленному стулу. Перед ним в центре стоял массивный металлический стол, похожий на операционный. Стека с желобом для жидкости, ряды блестящих, отполированных до зеркального блеска инструментов, разложенных с хирургической точностью: пилы, скальпели, щипцы и даже топоры. И над этим всем — Кристофер. Сейчас он стоял спиной, его высокая фигура казалась монолитной в свете трёх толстых чёрных свечей, горевших в железном подсвечнике. Их пламя отбрасывало на сырые стены гигантские и корчащиеся тени. — Проснулся? — голос его был мягким, почти ласковым, но в нём сквозила стальная усталость. Он обернулся. Его лицо было бледным, глаза — двумя бездонными колодцами, в которых утонуло всё светлое, что Чонин когда-то в них видел. — Не бойся. Ты здесь ради важного дела. Ради искупления. Мужчина подошёл к дальней стене, скрытой во тьме. Раздался лязг металла, и в мрак отъехала массивная дверь холодильной камеры. Оттуда вырвался морозный пар, и тот увидел то, от чего его сознание запротестовало, пытаясь свернуться в клубок. Внутри, как штабеля дров, лежали обнажённые синевато-бледные тела. Мужчины, женщины. Их стеклянные глаза смотрели в никуда, а на коже проступали багровые пятна трупного окоченения. Он склонился над этим леденящим душу "урожаем", и его голос зазвучал нараспев, превратившись в жуткую, детскую и оттого невыносимую считалочку. — Одна ловушка, — он провёл рукой по холодной стали двери. —Два крюка, — его пальцы скользнули по двум ржавым крюкам, вбитым в балку над столом. — Три свечи для старика. Чонин пытался кричать, но из горла вырывался лишь хриплый, беззвучный стон. Ужас сковал его прочнее любой верёвки. — Четыре лампады, — Потрошитель зажёг четыре масляные лампы по углам комнаты, и тени зашевелились ещё яростнее. — Пять имён, — он перечислил шёпотом пять мужских имён, и его некий друг с ужасом узнал своё имя среди них. — Шесть капель крови в медный трон, — кончиком скальпеля он сделал крошечный надрез на своей ладони и уронил шесть тёмных капель в медный таз у ног стола. — Семь раз шёпот, — он наклонился к уху одной из женщин и что-то прошептал, семь раз. — Восемь - крик, — резким движением он выдернул из её открытого рта кляп, и помещение огласил короткий, предсмертный вопль, которого на самом деле не могло быть. Это услышал только Чонин. — Девять — плоть кладётся на язык. Кристофер выбрал. Он выбрал молодого мужчину с русыми волосами. С трудом вытащив его из груды, он с глухим стуком взвалил тело на металлический стол. Тело билоcь о столешницу с мягким, кошмарным звуком. Началось. Он работал с сосредоточенной, почти духовной отрешенностью. Он не был мясником, он был жрецом на своём жутком алтаре. Скальпель в его руке пел свою ужасную песню. Лезвие с лёгким шипом рассекало кожу, открывая бледно-жёлтую подкожную клетчатку, затем тёмно-красные мыщцы. Кровь, давно свернувшаяся, сочилась густо и лениво. Он не резал — он препарировал, с почти научным интересом отделяя фасции, обнажая кости. Потом в ход пошла пила. Её противный, визжащий звук заполнил подвал, заглушая тяжёлое, прерывистое дыхание. Стальные зубцы впились в грудину, и хруст ломающихся рёбер отдавался в костях привязанного зрителя. Мужчина работал методично, без суеты. Отделил руку в плечевом суставе, аккуратно перепилив сухожилия. Затем вторую. Положил их в сторону, как детали конструктора. Чонина хотело рвать. Он плакал, слёзы текли по его грязному лицу. Он пытался отвести взгляд, зажмуриться, но его веки, казалось, были принудительно открыты. Он видел всё — как вскрывается брюшная полость, как наружу извлекаются синеватые, раздутые петли кишечника, как тот, нахмурившись, аккуратно отделяет почки и печень, складывая их в отдельные ёмкости. И сквозь весь этот адский оркестр из звуков и запахов, считалочка продолжалась, завершая свой круг. — Десять — стих. Ты избранный лик. Потрошитель опустил инструменты. Его одежда и руки были залиты бурыми подтёками. Он подошёл к нему, и в его глазах горел странный, фанатичный огонь, смесь безумия и какой-то извращённой любви. Он наклонился так близко, что Чонин почувствовал его холодное дыхание. — Моё сердце билось каждый день и каждую ночь ради тебя. А ты его разбил, —  прошептал он, и его голос дрогнул от неподдельной боли. Он выпрямился, его взгляд скользнул по окаменевшему от ужаса другу, по кровавому столу, по этому царству смерти, которое он построил. — Я знаю, что ты принадлежишь кому-то более новому, — в его голосе прозвучала ядовитая усмешка. — Но отныне ты принадлежишь только мне. Он прижал ладонь к своей окровавленной груди, где под тканью бешено стучало живое, больное сердце. — Только ты и я.