Bloody Flesh

Он был самым нежным. Он был самым тактильным. Он был самым любимым. Его прикосновения были такими лёгкими, заботливыми и предугадывающими каждое желание. Он читал стихи, вплетая слова в волосы, и смеялся так, что этот звук отзывался эхом в самой душе. Каждое утро начиналось с его объятий, а каждый вечер заканчивался поцелуем в макушку. В его присутствии хотелось молчать, просто чувствуя исходящее от него тепло, этот тихий, постоянный свет. В его присутствии мир становился мягче, а страх растворялся без следа. Что изменилось? Всё изменилось. Теперь его прикосновения стали методичным осмотром, холодной оценкой качества мяса. Та самая ладонь, что когда-то с такой нежностью касалась щеки, теперь уверенно держала скальпель, отделяя плоть от кости. В его глазах, где раньше плавилась вселенская тоска по любви, теперь горел лишь ледяной, рациональный огонь голода. Тот, кто когда-то бережно держал руки, теперь ловко орудует топором. Он стал хищником, методичным и безжалостным. Он больше не слушает биение сердец — он их останавливает. И там, где раньше он дарил жизнь одним лишь своим присутствием, теперь сеет смерть. Что изменилось? Всё изменилось. Он в этом выделяет виноватых. Он помнит тот день как самый страшный пришедший во сне кошмар. Конец июня, что вывернул мир наизнанку. Солнце, должно быть, было ярким, даже ослепительным. Оно заливало все вокруг наглым, летним светом, играло бликами на лакированном дереве гроба, заставляло щуриться собравшихся. Но тепла в нём не было. Ни капли. Всего лишь иллюзия лета, под которой скрывался пронизывающий до костей холод. Он пробирался под одежду, цеплялся за кожу ледяными пальцами, и от этого контраста яркого солнца и ледяного воздуха — становилось ещё невыносимее. Кристофер стоял нечувствуя собственных ног. Он смотрел на гроб, опущенный в сырую, глинистую яму, и внутри у него была такая тишина, какая бывает только в космосе. Полная, абсолютная пустота. Звуки доносились до него как сквозь толстое стекло — приглушенные всхлипы, слова священника, шелест деревьев. Чонин стоял рядом — его пробирала дрожь, по щекам катились слёзы, которые блестели на лучах солнца. А сам Бан не плакал. Да, слёзы подступали к горлу колючим комом, стояли в глазах и делали их словно хрустальными, но… сил, что ли, не было уже плакать? Да и смысла, наверное, тоже не было. И так нарыдался как последняя тварь. Внутри была просто пустота. Глухая, бездонная, бесшумная. В таком состоянии он теперь обречён жить. Он видел только перед собой только венки, осыпавшуюся по краям могилы землю, принесённые им одуванчики и чёрно-белую фотографию. Мир сужался до этого холода и этих мурашек по коже. Мир сужался до этой невыносимой боли внутри. Это не просто дата смерти на табличке, это дата, когда из него вырвали живое сердце. В мыслях он кричал, рушил стены, резал вены, но сейчас Кристофер мог только смотреть опустошённым взглядом на тропинку. Он обнимал Чонина сзади, гладил по голове, пытался успокоить, хотя на душе всё то же самое. Лишь когда гроб начали опускать в землю, он издал короткий и горький всхлип и вцепился в логоть старшего, а тот в свою очередь почувствовал, как по щеке скатывается первая и единственная слеза. Она была горячей. Обжигающе горячей на фоне всеобщего холода. Он не стал её смахивать. Брошенная горсть земли, глухой стук о крышку гроба — каждый удар отзывался в висках тупым ранением. Кристофер ловил взгляды соболезнующих, видел их мокрые глаза, сжатые губы, но не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего онемения. В его реальности сейчас существовали только разорванное лицо его брата от горечи и гроб, который закапывали. Казалось, так будет всегда. Этот холодный солнечный день, эта яма и эта пытка, которую растягивало время. Люди постепенно рассходились, проговаривая последние слова соболезнований, а они всё ещё оставались вдвоём около пахнущего сырой землёй холма. Мир вокруг постепенно возвращался к своей обычной жизни: где-то кричала птица, доносился шум машин с трассы. А их мир рухнул — наверное, ещё дня три назад. Чонин пошевилился первым. Глубоко вздохнул и вытер лицо рукавом своего пальто. — Мы должны справиться, — голос сорвался на шёпоте, — мы должны пережить. Всё будет хорошо. Старший кивает, улыбается. А в его собственной голове, в той самой пустоте, звенящей и холодной, как этот солнечный июньский день, крутилась только одна, простая и беспощадная мысль: «Я не верю в чудеса». Их не будет. Не будет внезапного пробуждения, не будет шанса всё исправить, не будет утешительного знака. Только эта яма. Этот холод. Он пытался научиться жить заново. Сначала по инструкции, как собирают сложный механизм без чертежей. Утро: встать, умыться, сварить кофе. День: сделать хоть что-то. Вечер: лечь спать. Он не пытался забывать. Он пытался научиться носить боль как второе сердце, более тяжелое и молчаливое. Смотреть на закат и не говорить: «Смотри, какая красота. Это прекрасно». А просто смотреть. И дышать. И ждать, когда острая сталь тоски превратится в тупую тяжесть памяти, с которой можно идти дальше. Кристофер стал зависим от Чонина. Они всегда были довольно близки, а после несчастного случая — и вовсе. Он стал новым, с кем можно было болтать весь вечер, делиться новыми секретами, заполнять мучающую тишину своими голосами. Он чертовски был похож на него всем, и именно от этого тащился Бан. Та же улыбка, те же блестящие от счастья опустошённые глаза, тот же мягкий тембр голоса. Сначала это было больно, а потом… потом стало необходимо. Он влюблялся постепенно, не замечая, как боль уступила место чему-то новому, хрупкому и пугающему. Это началось с благодарности, с тепла, которое он чувствовал в его присутствии. Может, это и было таким зловещем предательством истории самой искренней любви, но, чёрт возьми, он сам желал ему счастья. Кристофер и сам понимает, что он больше не может жить в боли. Ему нужно продолжение, хоть и такое жестокое по отношению к нему. Он ищет его взгляд. Он живёт ради этих моментов. Он живёт ради мечты однажды поцеловать его — так робко, так нежно и так нуждающе. Держать его руку в своей и забегать в будущее. И в прекрасный момент что-то идёт не по тем механизмам, по каким должна идти счастливая история.

Флешбек

Начало сентября. Вечер в тот день был особенным — ни летний, ни осенний, а нечто переходное, застывшее в золотой середине. Воздух, ещё хранящий дневное тепло, с каждым движением отдавал прохладой, настоянной на запахах прелой листвы и влажной земли. Фонари в аллее парка зажглись недавно, и их неяркий свет не столько освещал, сколько разрисовывал мягкие тени, которые сливались в единый узорчатый ковёр под ногами. Из темноты доносился лишь отдаленный гул города, а изредка — сухой шелест, когда очередной лист, оторвавшись от ветки, спиралью опускался на землю. В этой тишине было не одиночество, а умиротворение. Спокойная уверенность в том, что всё идёт своим чередом. — Слушай, ты не поверишь. Я, кажется, схожу с ума, — задумчиво начинает Чонин, смотря куда-то наверх. — Серьёзно. У меня в голове карусель, и я не могу сойти. — Что, что-то серьёзное случилось? — проговаривает обеспокоено, переводя взгляд на него. — Завалы там, может, по работе? Финансовые проблемы? Ты говори, я обязательно помогу. — Да нет, брось! Я о таком не задумываюсь! В общем… Ты помнишь, я в прошлый раз тебе говорил, что вроде как обратил внимание на одного человека? Так вот, это не «обратил внимание». Это… это как получить кирпичом по затылку и понять, что тебе это нравится. — Получить кирпичом по затылку и понять, что нравится? Странно… но ладно. Интересное начало. Продолжай. — Да не в этом смысле, дурак!.. Я не знаю, с чего начать. С его глаз, наверное. У него такие глаза… Такой цвет, я даже назвать не могу. И когда он смеётся… это так идеально… И этот смех, блин… Он у меня в голове постоянно. Как рингтон на повторе. Я в метро еду, на дурацкий рекламный щит смотрю, и вдруг вспоминаю, как он вчера ржал над моей тупой шуткой про наркоманов, и сам как идиот улыбаюсь. Люди смотрят. А мне без разницы. — Не угадываю тебя, — Кристофер ухмыляется, складывает руки на груди. Сердце будто не на месте.  — Умудриться влюбиться в парня, когда ты так яро бегал за девушками… А потом и вовсе говорил, что любовь — это химическая реакция для продолжения рода… Да ладно! Чонин, это не ты. Ты слышишь себя? Ты явно заболел. — Я и сам это подметил, и это самое дурацкое, что может быть, правда. Теперь я могу зависнуть на полчаса около окошка и тупо думать о том, как он несколько дней назад поправлял свои декоративные очки… они так обалденно смотрятся на нём, я не могу… Просто задуматься о том, как он держит мои руки в своих, как я его обнимаю сзади. У меня в груди будто салют взрывается. Держать руки Чонина в его, обнимать какого-то идиота сзади?.. Но ведь Кристофер сам мечтал делать это с Чонином… Он тысячу раз выстраивал в голове эту прекрасную картинку, где его пальцы сплетаются с его пальцами, а он шепчет ему о своей любви и как зависим от него. Он представлял, как будет обнимать его не сзади в порыве случайной шутки, а лицом к лицу, крепко и серьёзно, так, чтобы между ними не оставалось места даже для воздуха. Он хотел не мимолётного прикосновения, а права касаться его когда угодно — провести рукой по волосам утром, положить ладонь на шею сзади, притянуть к себе за талию, чувствуя, как тот расслабленно откидывается на его грудь. А теперь это место занимает кто-то другой, кто-то новый. Наверное, эти мечты всё же были не фантазией, а инструкцией к счастью, которое он чувствовал так давно. — Я вот тоже зависаю у окон, представляешь? Только я вот каждый раз жду, когда ты закончишь рассказ о его глазах. — Я ловлю себя на том, что специально прихожу в ту кофейню, где он работает. Не тогда, когда мне по пути, а когда знаю, что у него смена. И заказываю не то, что хочу, а то, что дольше готовится, лишь бы постоять лишние три минуты и посмотреть, как он сосредоточенно выводит имя на стакане. И моё имя из его уст — это какой-то отдельный шедевр, который хочется слушать целую вечность, — снова предствляет облик этого парня в своей голове, снова улыбается. Такой глупый. — Я стал замечать такие детали… Какой у него вкус в музыке, какая у него ручка, как он разговаривает с другими людьми. Это же бред! Я превратился в сыщика, который собирает улики собственного безумия. Недавно заметил, что его любимый цвет - жёлтый, так я и начал ходить в том свитере, чтобы он хоть раз обратил на меня внимание… по-особенному, что ли. — А я то думал, зачем ты его носишь, если давно собирался его разрезать и выкинуть. Но знаешь, ты в нём — прекрасный. — Спасибо, неожиданно… Теперь хочу услышать те же слова от него. Знаешь, и я боюсь. Боюсь, что сейчас что-то сделаю не так. Скажу какую-нибудь глупость, переиграю — и всё, этот пузырь лопнет. Эта же хрень хрупкая такая, понимаешь? Как узор на стекле морозом. Одно неловкое движение — и трещина. Он для меня как другая планета. Своя атмосфера, свои законы, своя гравитация, а я спутник, что вышел на его орбиту и не могу, да и не хочу, с неё сходить. Всё тянет, понимаешь? Всё тянет к нему. Я будто подсел на него, как на самый сильный наркотик. От одной улыбки — эйфория. От случайного взгляда — сердце выпрыгивает из груди. Я снова учусь дышать, когда вижу его. И это нелепо, потому что я — взрослый, вроде как умею держать себя в руках. Но стоит ему появиться… и всё, я пропал, — Чонин вздыхает, взгляд бегает с одного предмета на другой, словно боится собственной откровенности. — Проблема в том, что я не имею права ждать чего-то. Может, у него уже есть кто-то. Может, он вообще не смотрит на меня так, как я на него. И я понимаю, что не могу требовать, не могу даже надеяться. Но всё равно… это чувство, оно же не спрашивает разрешения, да? Оно просто приходит и живёт в тебе. А ты каждый день просыпаешься с мыслью: «А вдруг сегодня он заведёт искренний диалог именно со мной?» И тут же ругаешь себя за эту наивность… Вот и всё. Я конченый. Я влюблён, как последний романтик из дешёвого ромкома. И знаешь что? Мне чертовски нравится это чувство, даже если от него сжигает изнутри. Замолкает. Монолог окончен. Он откидывается на спинку лавочки, словно силы оставили его после этой внезапной исповеди. Запрокидывает голову, глядя не на друга, а в ночное небо, где редкие звёзды пробиваются сквозь городскую засветку. Пальцы бессознательно сжимают край куртки, костяшки белеют даже в полумраке. Взгляд его расфокусирован, он смотрит куда-то в темноту парка, в сторону одиноко горящего фонаря, вокруг которого вьётся рой мошкары. Чонин живёт в этом моменте — в странной смеси восторга и опустошения, что оставила после себя его признание. Лёгкая, почти невидимая улыбка трогает уголки его губ, но тут же сменяется глубоким вдохом, будто ночной воздух может остудить тот самый внутренний пожар. А Кристофер там чего?.. У него плохо. Он сидел, вцепившись в край лавочки, пока тот говорил эти дурацкие пафосные слова. Каждое его слово о каком-то там Сынмине отдавалось в нём глухой, ноющей болью, будто кто-то сжимал его внутренности в кулаке. Он смотрел не на звёзды, а в профиль вроде бы друга, видя это глупое, блаженное выражение лица, и ненавидел его в этот миг. Ненавидел за эту лёгкость, с которой тот отдался чувству, за эту искренность, которую он, никогда не мог себе позволить. Он сжимает кулаки — по крайней мере пытается. Внутри всё кипит — злость, обида, отчаянная ревность там же. Он хотел крикнуть, признаться, сорваться — но язык словно прирос к нёбу. Его собственное сердце сжималось не от романтики, а от едкой, горькой ревности. Она поднималась по горлу комом, кислым и безобразным. Он глотал его снова и снова, пока пальцы не свела судорога. Внутри всё кричало: «А я? Ты посмотри на меня! Я здесь, я всегда был здесь!» Но с губ не срывалось ни звука. Только молчание, густое и давящее, как смог. И вот эта пауза, это блаженное запрокидывание головы, эта улыбка… Это стало последней каплей. Ярость, холодная и стремительная, затопила его. — Крис, всё в порядке? — Чонин обернулся к нему, чуть склонил голову. Он не успел опомниться или ответить на свой же вопрос. Действия того опередили. Кристофер не думал. Кристофер просто резко, почти без размаха, с силой ударил ладонью по затылку этого романтичного идиота. Это было не совсем больно, но обидно, словно плевок. Младший дёрнулся, удивлённо обернулся: — Парень, ты чего? Но он уже поднялся, глядя куда-то мимо, чтобы не выдать влажный блеск в глазах. — Чтобы кирпич по затылку был не только метафорой. Он уходит не оборачиваясь. Его шаги были быстрыми, он сливался с темнотой, пока его фигура не растворилась в ней совсем. Пусть этот романтик из дешманского ромкома и с горящим затылком остаётся один наедине со своими мыслями о своём возлюбленном баристе. Он, видимо, никогда не был ему нужен — так просто, знакомый из-за одного человека. Просто утешался за счёт его. Давно надо было так сделать. Никаких слёз, никакой тоски. Только чувство глубочайшего облегчения. Чонину от этой "потери" не было не горячо, не холодно. Давно было пора прекратить общение с Кристофером, он давно кажется ему противным. А казался таким хорошим человеком. Теперь у него совсем другие проблемы. Любовь. Он мечтал написать целую статью о своей любви, и он радуется, что может сделать это сейчас. Его любви к своему парню совсем не видно предела. Обожает терять голову, когда Сынмин так трепетно и страстно целует розовые мягкие губы. Обожает, когда он теребит его волосы в попытках его разбудить утром. Жизнь наладилась, когда его поцеловали в первый раз. Иногда он смотрит на него и не может поверить, что этот человек действительно рядом с ним. Что он разделяет с ним свою жизнь, свои мечты и свои надежды. Ему хочется кричать об этом всему миру, делиться своим счастьем с каждым встречным. Он ценит моменты, когда они просто молчат, сидя рядом на диване, читая книги или смотря фильм. Любит слушать его смех — искренний, заразительный, наполняющий комнату теплом и уютом. Он любит наблюдать, как солнце играет в его волосах, а ветер слегка растрепывает их. В такие моменты он чувствует себя невероятно счастливым и свободным. Первая мысль о нём всегда вызывала улыбку, поднимала уголки губ. Он помнил, как впервые увидел его – случайная встреча в кофейне, взгляд, задержавшийся чуть дольше положенного, и внезапное осознание, что мир вокруг перестал существовать. Были только он, его глаза цвета горького шоколада и неловкое, но искреннее «Привет». Он помнит, как боялся признаться в своих чувствах, как дрожали руки, когда он впервые держал его ладонь в своей. Но страх отступил перед силой любви, перед желанием быть рядом с этим человеком каждую минуту, каждую секунду. Чонин любит в нём всё — от макушки до кончиков пальцев. Его небольшие недостатки, его странные привычки, его порой нелепые шутки — всё это делает его таким особенным, таким любимым. И он благодарен судьбе за то, что она подарила ему этого невероятного человека, с которым он хочет разделить свою жизнь. Он завидовал ему, и теперь делает то же самое.

***

Снова жизнь с чистой страницы. Кристофер пытался забыть всё. Он скрывался в других городах и в чужих странах, но тень от прошлого неотступно следовала за ним. Новые имена, которые он примерял, как дешёвые маски, не прирастали к коже, и в тишине ночных отелей ему по-прежнему слышался эхо смеха родных ему людей. Он пытался выстроить новый мир, кирпичик за кирпичиком, но фундамент был треснут. Всё, к чему он прикасался, обращалось прахом. Краски новых мест казались выцветшими, а звуки — приглушёнными, будто кто-то рукой регулировал громкость его жизни, медленно закручивая её на ноль. Кристофер жил в своих снах — они стали его убежищем, где он чувствовал себя живым после всех его падений. Он старался как можно дольше оставаться в этом состоянии полудрёмы, растягивая драгоценные минуты перед тем, как окончательно погрузиться в будничную рутину. Строил новые Вселенные в своей голове, где он снова счастлив. Там не было ни боли, ни упрёков, ни тяжести неудач — только свет, тепло и та версия себя, которую он когда-то потерял. В этих снах он снова смеялся, любил и чувствовал, что может всё. Жил разрываясь между желанием изменить свою жизнь и страхом покинуть уютное гнездо своих снов. Монотонный будильник снова возвращал его к действительности. Ничего не изменилось. Сбегал от реальности, уходил в долгие раздумья, пытался осуществить свои фантазии и наконец-то наладить свою жизнь. Снова нет результата. Он всё ещё приходил к нему каждую божую ночь. Такой красивый, такой прекрасный, словно реальный. Всё та же золотая улыбка, будто лучик солнца, чёрные кудрявые волосы, глубокие карие глаза, которые ещё с того момента всегда казались стеклянно-пустыми. Всю ночь разговаривал со стеной, а с лица не слезала улыбка. Он хотел верить, что это не выдумка, а реальность. Не так всё сладко, как хотелось бы. Опустошённый взгляд бросался за всяким, чьё лицо так было похоже на его выдуманного друга, пытаясь убедить себя в том, что это он, он здесь, он живой, он рядом, это он. Разрисовывал свои запястья в глубоких красных порезах от ножа, которые напоминали его в последнии дни, что он помнил чётко. Из звёзд на небосводе составлял его черты лица и представлял, что это он смотрит на него, будто в те самые яркие радостные годы. Он всё ещё ищет его везде, где только может. Он пытался найти хоть какое-то утешение в воспоминаниях, но они были как острые осколки стекла, которые резали душу с каждым прикосновением. Он помнил их смех, их общие мечты, их первые робкие прикосновения. Но всё это было так далеко, словно другая жизнь, которая никогда не вернется. Кричит его имя, зовёт его — его нет. Он исчез. Навсегда. Всё звонит на знакомый номер, ответа всё нет, только автоответчик со своим «Абонент не доступен». Молится, что бы он пришёл и спас его из этой тины острого одиночества. Ему плохо. Он продолжал искать его в каждом лице, в каждой улыбке. Он знал, что это безумие, но не мог остановиться. Он был готов отдать всё, лишь бы увидеть его ещё раз, услышать его голос, прикоснуться к нему. Он был готов жить в этом безумии, лишь бы не оставаться одному. Обнимал и целовал плюшевого медведя, представляя что это он, а не глупая игрушка — обман не помогал, делал только хуже. «Где ты, родной?» — снова и снова спрашивал у себя шёпотом, смотря на картины в своей холодной комнате. А потом и вовсе сорвался. Как псих резал своё тело, от чего остались страшные шрамы. По слухам физическая боль должна заглушить моральную. Ничего не изменилось. Хуйня. На пустых дорогах за городом разгонялся до двухсот километров в час. Скорость не помогала. Врезался в столбы, в деревья, переламывал себе все конечности по несколько раз, сотни раз валялся в больнице под лампой операционной. Тоже нет эффекта. Дело дошло до дурки. Он кричал «Я нормальный! Я здоровый!», а медики только качали головами и томно вздыхали, протягивая очередные препараты, на которые Кристофер забивал. Бился бошкой об стены, оставлял синяки от сильных ударов на ней. Провалялся в этом месте на белой скрипучей койке семь месяцев. Кукуха только больше поехала. Был выписан со спорными диагнозами, а потом и вовсе пропал с поля зрения органов здравоохранения. До рук дошли удивительные предметы — топор и нож. Отрубал ими невинные головы, вонзал в самое сердце, закапывал тела в лесу. Сначала пиздец как боялся ментов, не мог спать целыми ночами из-за своих жертв. А потом азарт всё больше и больше входил в него. Хватал нож, разрезал первое тело, второе, третье, четвёртое и дальше. Слизывал алую кровь с мертвеца — получал удовольствие. Откусывал плоть, он стал зависим — так чёрт, это помогает! Стало весело слышать бессильные крики его жертв, видеть трупов в своём подвале стало потехой, запах плоти стал манить настолько, что человеческое мясо стало прекрасным обедом для него. Вот так он и стал таким. Теперь топор и нож это продолжение рук и больной души Кристофера. Они больше не казались холодными и чужими. Они были послушны, они понимали. Они утоляли его голод. Голод, рожденный в стенах больницы, в бессонные ночи, в безуспешных попытках собрать себя по кусочкам. Правда, и пистолет стал не редкостью в его руках. Неизвестно, откуда он получил лицензию, но это не суть. Он перестал различать дни недели, времена года, лица прохожих и своё отражение в зеркале. Теперь существует только лес, только прекрасные инструменты, кровавая плоть его жертв и он сам. Он мечтал о жизни, где нет страданий и боли. Он мечтал о жизни, где нет проблем. Он мечтал о жизни, где совсем нет времени. И он это получил.

***

Чонин попал в лапы к монстру, и монстр оказался режиссёром. Вместо быстрой расправы Кристофер подготовил для него целую игру на выживание. И по её правилам парень был виноват — виноват в своих проёбах: в том, что когда-то не уберёг его. Теперь, став пленником самого опасной убийцы в стране, он должен ответить за свою мнимую вину. Он ответит настоящей, мучительной ценой.