Bloody Flesh

Кристофер стоял на кухне. Единственным источником света была старая лампа, что отбрасывала болотные тени на стены. Пахло сладковато-пряным ароматом. На столе, застелённом клеёнкой, высился будущий торт — два коржа идеального золотисто-коричневого оттенка, которые уже остывали на решётке. — Для Чонина должно быть всё самое лучшее, — прошептал он, проводя пальцем по гладкой поверхности коржа. Он подошёл к холодильнику и взял миску с начинкой. Она была тёмно-рубинового цвета, густая и ароматная, щедро сдобренная тимьяном и душистым перцем. Он долго её тушил на медленном огне, пока та не стала нежной, почти тающей. Он с любовью измельчил её, оставив небольшие, интересные кусочки для текстуры. — Основа должна быть насыщенной, чтобы вызвать приятную тяжесть в желудке, ощущение сытой благодарности, — размышлял он. Лопаткой он выложил густую массу на первый корж, тщательно и равномерно её распределяя. Начинка блестела в тусклом свете, и он с удовлетворением отметил, как хорошо она сочетается с пористым тестом. Теперь очередь крема. Он приготовил его отдельно — воздушный, розовый, почти девственный, с нотками ванили и миндаля. Контраст должен был быть ошеломляющим. Кристофер выдавил крем из кондитерского мешка, создавая на торте закрученные розы, которые полностью скрывали тёмную основу под ними. Сверху он украсил композицию несколькими вишнями — тёмными, почти чёрными, как запекшаяся кровь. Он отступил на шаг, чтобы оценить свою работу. Торт был прекрасен. Шедевр. Символ их необычной дружбы. Это будет очень вкусно. Напоследок он зажёг четыре свечки. Его ждёт сытный десерт.

***

Кристофер поставил торт на низкий столик между ними. Пламя свечей танцевало в его широких зрачках, отбрасывая на стены гостиной неустойчивые, пульсирующие тени. Комнату освещали только они. За окном, в непроглядной тьме леса, завывал ветер. — Ко дню нашего знакомства, — с лёгким поклоном произнёс мужчина. — Я готовил его с мыслями о тебе. Чонин, его новый гость, нервно улыбнулся. Всё в этом вечере было слегка… не так. И его замкнутость, и этот странный, тяжёлый воздух в доме, пахнущий чем-то донельзя подозрительным, дымом и чем-то сладким, с примесью чего-то острого и неприятно знакомого. — Выглядит… великолепно, Крис, — выдавил он, глядя на кремовые розы, скрывавшие содержимое торта. — Вкус — вот что главное. Вкус — это всё, — Кристофер отрезал идеальный треугольный кусок и переложил его на фарфоровую тарелку. Лопатка легко вошла в торт, обнажив срез. Из-под слоя крема выглянула тёмная, плотная, сочная начинка. — Прошу. Чонин взял тарелку. Его пальцы дрогнули. Он уловил запах — тот самый, что витал на кухне, но теперь он был концентрированным, ярким. Сладость ванили вступала в странный, тревожный диссонанс с чем-то глубинным, мясным, диким. — Крем… очень воздушный, — чтобы оттянуть момент, он провёл указательным пальцем по розе, сняв немного розовой сладости, и поднёс ко рту. Вкус был действительно прекрасным, нежным. Но за ним, будто шлейфом, шёл другой, неуловимый, отдающий железом и жиром, прилипшим к нёбу. Потрошитель наблюдал за ним не мигая. Его улыбка не спадала, но в глазах застыло напряжённое ожидание хищника. — Я так старался, — тихо, почти шёпотом, произнёс он. Его голос прозвучал как скрип ветки за окном. — Неужели ты не попробуешь полностью? Неужели не хочешь разделить со мной этот… особенный момент? Ведь это же торт в честь нашей встречи. Нашей удивительной, судьбоносной встречи. В его тоне была мольба, но за ней сквозила стальная и не терпящая отказа воля. Чонин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он взял вилку, отломил маленький кусочек, захватив и крем, и тёмный бисквит, и кусочек той самой, скрытой от глаз, начинки. Он медленно поднёс его ко рту. Вкус обрушился на него лавиной. Сначала — сладость и ваниль. Потом — плотная, волокнистая текстура, требующая пережёвывания. И наконец — настоящий неприкрытый вкус. Насыщенный, дикий, тот самый металлический привкус, который он списал на посуду или воду, но теперь он был оглушительно ясен. Это был вкус, который не принадлежал ни свинине, ни говядине, ни чему-либо, что он пробовал раньше. Это был вкус, от которого инстинктивно воротит. Вкус, который кричал ему что-то ужасное и запретное. — Что… что это? — прохрипел младший, отодвигая тарелку. Его лицо побелело. — Наш торт, — просто ответил тот, его улыбка наконец стала широкой, открытой, почти безумной. — Он специально сделан для дня, когда мы встретились. По особому рецепту и моему семейному секрету. Теперь ты понимаешь, насколько это вкусно, да? Тебе же понравилось, Нинни? Мир перевернулся. Тёплый, уютный "кабинет" превратился в склеп. Друг перед ним — в монстра. Собственное тело стало чужой отравленной тюрьмой. Чонин вскочил с кресла, с грохотом опрокинув столик. Торт с глухим шлепком упал на ковёр, и розовенький крем смешался с тёмной, кроваво-красной начинкой, обнажив её во всей чудовищной полноте. — НЕТ! — его крик сорвался с губ хриплым, животным воплем. Он не понял, как оказался у двери, как рванул её на себя и выбежал на крыльцо. Горячий порывистый ветер, пахнущий хвоей и пылью, ударил ему в лицо, но не мог смыть тот вкус и тот запах, что пропитал его изнутри. Он сделал несколько шагов по утоптанной земле, и его тело согнулось пополам в мучительном спазме. Его вырвало. Сначала просто ужином, а потом — чем-то тёмным, густым. Тем, что несколько минут назад было тортом. Он рыдал и давился, пытаясь изгнать из себя сначала ужас, потом осознание, потом плоть. Сзади послышался мягкий скрип гравия под подошвами. Кристофер стоял в нескольких шагах от него, и его рубашка трепетала на ветру, как беспокойное знамя. — Зачем бежать? — тихо спросил Кристофер. Его голос был полон искреннего недоумения, едва слышным сквозь шум листвы. — Теперь мы по-настоящему связаны. Ближе, чем кто-либо может быть. Чонин с трудом выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Горло пылало от желчи. — Связаны? — он закашлялся, его голос сорвался от рыданий и ярости. — Ты… ты монстр! Это отвратительно! — Отвратительно? Нет. Это чистейшая форма любви. Теперь и ты принял часть этого. Часть меня. — Я не хочу этого! Я не хочу быть частью твоего безумия! — Но ты уже часть, малыш, — старший мягко улыбнулся, а ветер выл в кронах сосен, словно вторя его словам. — Это уже внутри тебя.

***

Каждый скрип половицы под собственным весом, каждый шорох ночного ветра за окном отзывался в Чонине эхом сегодняшнего ужина. Каждый раз, когда он глотал слюну, ему казалось, что он снова чувствует тот сладковато-жирный привкус. «Особый рецепт», — сказал тогда Кристофер, улыбаясь во весь рот. Его глаза, когда-то ясные и знакомые до боли, теперь блестели мокрыми, неестественными точками во мраке гостиной, освещённой лишь свечами. «Семейный секрет». Секрет. Да уж. Теперь он знал этот секрет. Он знал его с того момента, как его язык наткнулся на странный, слишком упругий кусочек в нежном бисквите. Знание пришло не как озарение, а как медленное, ползучее прозрение, пока он смотрел на довольное лицо этого ебучего каннибала. Он лежал на спине на скрипучем диване в той же гостевой комнате, уставившись в потолок, тонувший во тьме. Тело было ватным от усталости, но мозг, отравленный ужасом и осознанием, металась как загнанный зверь. Он пытался думать о чём-то отвлечённом: о работе, о дожде, стучавшем по крыше где-то час назад, о любимом человеке. О чём угодно. Но любая мысль неизбежно сползала в одну точку — в его собственный желудок, где сейчас, под действием желудочного сока, происходил акт непреднамеренного, чудовищного святотатства. И сквозь эту густую плёнку ужаса пробивался другой звук. Сначала приглушённый, потом нарастающий. Смех. Из соседней комнаты, где находился Кристофер. Смех был нездоровым, разорванным, истеричным. Он не выражал веселья — он был похож на звук рвущейся ткани или на судорожные выдохи астматика. Он хохотал так, будто его душили, и в этом смехе была какая-то детская неконтролируемая беззащитность, смешанная с чистой животной истерикой. «Грёбаный шизофреник», — прошипела мысль в голове, острая и ядовитая. Он перевернулся на бок, прижав ухо к подушке, пытаясь заглушить этот отвратительный звук. Но он проникал сквозь стены, сквозь ткань, сквозь кости. Он вибрировал в висках. Каждый новый взрыв хохота отзывался судорожными конвульсиями где-то в глубине его тела. «Заткнись ради всего святого. Заткнись», — он мысленно кричал, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль была реальной, острой, отвлекающей. Она была островом здравомыслия в этом безумном доме. Доме его друга. Друга, который ранее пытался заботиться о людях, а сейчас из безжалостно убивает. Да он кто-то хуже самого чудовища! Он представил лицо Сынмина. Доброе, немного уставшее. Представил его руки. Такие нежные, они всегда ласкали его лицо перед сном. Как, мать его, отсюда выбраться и вернуться в объятия к любимому?! Никак. Как хоть на долю секунды представить, что его кто-то гладит по голове, чтобы успокоить неестественно бьющееся сердце?! Никак. Он в ловушке. Чонин резко сел на край дивана. В горле встал ком. Он глубоко, судорожно дышал, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Вырвать? А что это изменит? Факт уже свершился. Он стал соучастником. Не по своей воле, но он нёс в себе часть этого кошмара. А смех Кристофера тем временем нарастал. Он перешёл в какой-то визгливый, петушиный клёкот. Казалось, вот-вот, и у него порвутся голосовые связки. «Да что с тобой? Что ты там увидел? Привидение? А может, тебе твой "особый рецепт" привиделcя?!» — мысленно обратился он к хозяину этого ада. И вдруг смех в соседней комнате внезапно оборвался. Наступила оглушительная тишина, ещё более пугающая, чем сам хохот. Чонин замер, прислушиваясь. Ничего. Только бешеный стук собственного сердца в ушах. Может, он просто заснул? Угодил в свои наркотические грёзы, оставив младшего наедине с его кошмаром наяву. Он снова медленно опустился на подушку. Тишина давила сильнее смеха. Она позволила другим звукам проявиться чётче. Скрипнула дверь в коридоре. Не в этой комнате, в комнате Кристофера. Он затаил дыхание. По коридору прошли шаги. Твёрдые, уверенные, точно не спящего человека. Они приблизились к его двери, замедлились. Сердце Чонина ушло в пятки, а потом подскочило к самому горлу. Он лежал неподвижно, притворяясь спящим, чувствуя на себе незримый взгляд сквозь щель под дверью. Он впился глазами в полоску света из коридора, видневшуюся внизу. Тень загородила её на мгновение, показавшееся вечностью. Потом шаги тихо отошли. Послышался скрежет замка в дальней комнате — вероятно, в подвале. Потом тишина. Он так и не сомкнул глаз до самого утра. Он лежал и слушал. Слушал тиканье часов в гостиной, отсчитывающих последние секунды его старой жизни. Слушал собственное дыхание и прислушивался к тишине из комнаты этого чудовища, которая теперь казалась ему куда более зловещей, чем его безумный, грёбаный шизофренический смех.