Bloody Flesh

Чонин очнулся в белизне. Не в свете, а в отсутствии чего-либо, кроме белого. Пол, стены, потолок — всё было замощено идеальными стерильно-белыми плитами, сливающимися в единую уходящую в бесконечность в обе стороны будущности. Ни шагов, ни дыхания, ничего — только оглушительная, давящая тишина, в которой стучало его собственное сердце. Воздух был неподвижен, холоден и пах озоном после грозы и старыми каменными могилами. И тогда он увидел двери. Они стояли по обе стороны белого коридора. Бесконечная вереница, прерывающая монотонность белизны своим ядовито-алым цветом. Они не были просто красными. Они были цвета запекшейся крови, старого вина и свежего мяса — точно такого же, которым его накормили. Глянцевая краска на некоторых отслаивалась, обнажая древесину, испещрённую чёрными прожилками, словно вены. У них не было ручек. Там была тьма. Но не пустота. Она шевелилась. Это было плотное вещество, из которого на мгновение выглянули сотня бледных и слепых глаз, уставившихся на него в унисон, прежде чем с хлюпающим звуком скрыться обратно в черноту. Оттуда потянуло запахом мокрой шерсти и разложения. Он отшатнулся и побежал. Белый коридор тянулся, петлял, но двери не менялись. Они были ловушками, клетками, хранилищами всего, чего не должно существовать. За одной дверью он услышал тихий, навязчивый шепот. Десятки… Да что уж десятки, сотни! Сотни голосов, бормочущих на забытом языке. Слова сливались в гипнотический гул, сулящий знание, которое сведёт с ума. Дерево двери пульсировало в такт этому шёпоту, как живое сердце. За другой — стояла зеркальная тьма. В своём отражении Чонин увидел как из его собственных глаз, рта и ушей начинают выползать густые, чёрные, как смоль, щупальца, обвивая его тело, поглощая его. Он закричал, но отражение лишь улыбнулось ему его же собственными губами. Третья дверь была влажной, будто её только что вынули из внутренностей какого-то гигантского существа. Сквозь древесину проступали отпечатки ладоней и лиц, которые медленно двигались, пытаясь вырваться наружу. Тихий стон, полный безысходной муки, витал вокруг неё. Аномалии сменяли нечести. Одна дверь была не красной, а цвета слоновой кости, и перед ней на полу сидела маленькая девочка в белом платье, раскачивающаяся и напевающая детский стишок. Но когда она повернулась, у неё не было лица — лишь идеально гладкая фарфоровая маска кожи. Она протянула к нему руку, и он почувствовал, как его разум затуманивается. Желание подойти и стать частью этой белизны стало почти невыносимым. Он бежал, спотыкаясь о безупречный пол, задыхаясь от озона и страха. Коридор начал меняться. Стены стали ближе, потолок — ниже. Красные двери теперь стояли так тесно, что между ними не оставалось просвета, образуя сплошную кровавую стену. А позади, в тишине, послышалось нечто новое — тяжёлое влажное шарканье и звук чего-то металлического, волочащегося по плитке. Оно шло за ним. Оно знало, что он здесь. Это существо передвигалось на четвереньках, но его движения были лишены грации хищника. Это были судорожные и дёрганные перемещения, будто его конечности были не подвластны единой воле. Его кожа, если это можно было так назвать, имела цвет и текстуру мокрого пепла — серая, рыхлая, местами обвисшая клочьями, обнажая под ней не мышцы, а чёрную плотную, как смола, субстанцию. Из этих разрывов сочилась густая, маслянистая жидкость, которая, падая на белую плитку, не растекалась, а сворачивалась в клубящиеся шарики и испарялась с шипением. Главным ужасом были его конечности. Передние лапы были непропорционально длинными, костлявыми, заканчивающимися не когтями, а скрюченными ржавыми металлическими крючьями. Именно они с противным скрежетом цеплялись за плитку, когда существо подтягивало своё тело вперёд. Задние же ноги были слабыми и волочились позади, как ненужный придаток, оставляя на идеальном полу влажный, слизистый след. Головы, в человеческом понимании, у него не было. Вместо неё из плечевого пояса росла длинная, изогнутая, как шея журавля, костяная колонна. Оно не издавало ни рыков, ни стонов. Только два звука — влажное шарканье и скрежет крюков. Обершувшись и увидев это, мужчина рванул со всех ног. Впереди, в монотонном ряду алых дверей, он увидел одну выделяющуюся. Она была не глянцевой, а матовой, старой, и сквозь слой краски проступали знакомые узоры — он узнал дверь из своего старого дома. Та самая, что вела в гостиную. Она была приоткрыта на волосок, и из щели лился тёплый, жёлтый свет. Словно в детстве. Спасение. Чонин обернулся. Гостиная была точь-в-точь как в его памяти — тот же потёртый ковёр, диван с кружевными подушками, фотографии на пианино. И они сидели за обеденным столом. Застывшие, как на старой фотографии. Что значит «они»? — Мы ждали тебя, — произнесла мама, и её губы растянулись в беззвучной улыбке. Но голос был не её. Это был сухой, шелестящий шёпот, словно страницы переворачивали в гробу. Он сделал шаг, и пол скрипнул. От этого звука голова его отца резко дёрнулась и повернулась к нему с противным хрустом. Глазницы были пусты, а кожа на лице высохла и натянулась, обнажая череп. — Почему ты не пришёл раньше? — просипел он, и чёрные жуки посыпались из его полуоткрытого рта на скатерть. Брат ничего не сказал, он лишь поднял руку и указала на него иссохшим пальцем. И тут Чонин вспомнил. Вспомнил всё. Они не двигались с мест. Они просто сидели и смотрели на него. Пустые глазницы, укоряющие улыбки на высохших лицах. Они были здесь не для того, чтобы утешить. Они были тюремщиками в этой комнате, самой страшной из всех красных дверей. За его спиной раздался громкий стук в дверь. Тяжёлый, влажный и знакомый шаркающий звук приблизился. Оно пришло. Не чтобы забрать его, а чтобы вернуть. Вернуть в белый коридор, к бесконечным кошмарам, потому что настоящий кошмар был здесь. С ним. Навсегда. Он закричал. От этого крика стерильно-белый коридор с бесконечными красными дверями задрожал и начал рушиться, а мир поглотила та самая, шевелящаяся тьма из самой первой щели. Он проснулся. Сознание вернулось к нему резко, словно его выдернули из ледяной воды. Он сел на край дивана, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё стоял оглушительный звон собственного тихого крика. Ладони были влажными, а по спине ползли мурашки. — Причудится же такое, — с облегчением выдохнул он, сжимая пальцами одеяло. Белый коридор, красные двери… просто кошмар. Просто дурной сон. Ничего больше. Но горло пересохло и саднило, будто он и впрямь часами бежал и кричал. Нужна была вода. Сейчас. Сию секунду. Он спустил ноги с дивана и, всё ещё дрожа, побрёл в темноту, наощупь найдя дверь. Дом был тихим-тихим, каким-то… мёртвым. Не скрипели половицы, не гуляли сквозняки. Неужели Кристофер спит? Он вошёл на кухню. В свете луны, падающем из окна, она казалась неестественно чистой. Ни одной лишней крошки, ни одной капли на идеально отполированной столешнице. Он потянулся к раковине, привычным движением нащупывая пальцами кран. И не нашёл его. Сначала он провёл рукой по пустому месту, где тот должен был быть, потом присмотрелся. Раковина была глубой, гладкой чашей из нержавейки. Ни вентилей, ни смесителя, ни даже отверстия для него. Недоумение на мгновение пересилило страх. — Здесь что, даже крана нет? — прошептал он. — Чем он жажду-то утоляет? Он растерянно огляделся, ища хоть какую-то бутылку, кувшин, но ничего не было. Только голые, блестящие поверхности. И в этой нарочитой пугающей пустоте его собственная жажда стала вдруг невыносимой, почти панической. Тишину разрезал спокойный, бархатный голос прямо у него за спиной: — Ищешь воду? Чонин дёрнулся, обернувшись так резко, что у него закружилась голова. В дверном проёме кухни, сливаясь с тенями, стоял сам Кристофер. Он смотрел на него с лёгкой улыбкой. Тот слабенько кивнул. На что он надеется? — Не беспокойся. Скоро жажда уйдёт. Навсегда, — продолжил он, не меняя выражения лица. Он застыл, вцепившись пальцами в холодный край столешницы. Тело пронзила ледяная игла страха, острее и реальнее, чем любой кошмар. Фраза «навсегда» повисла в воздухе, густая и сладковатая, как запах тления. Потрошитель не двигался, его улыбка казалась высеченной из камня. Затем он плавно, без единого звука, подошёл к одному из верхних шкафчиков — тому, что всегда был заперт. Ловким движением, скрытым от глаз, щёлкнул замочком и достал оттуда высокий гранёный стакан, точь-в-точь как для дорогого виски. Но жидкость в нём была иной. Густой, тёмной, почти чёрной, лишь у самого края, где луч луны касался стекла, она отдавала густым багрянцем. Она была непрозрачной, тяжёлой, и от неё вёл едва уловимый, медный и солёный дух. — Пей, — сказал он, протягивая стакан. Его голос не допускал возражений. Это был не совет, не предложение. Это был приказ, отлитый в мягкую, но несгибаемую сталь. Тот отшатнулся, прижался спиной к раковине. — Нет… Я не буду… Это же… — он не мог выговорить слово. Его разум, всё ещё измотанный кошмаром с красными дверями, отчаянно пытался найти логичное объяснение. Вино? Сироп? Но его обоняние и инстинкт кричали об обратном. — Это то, что утоляет жажду, — Кристофер сделал шаг вперёд, и его тень накрыла гостя целиком. — Настоящую жажду. Ту, что сидит глубоко внутри. Ту, что не унять водой из-под крана. Он приблизил стакан к его губам. Тот запах стал удушающим — ржавчина, медь и что-то сладкое, тошнотворное. — Я не буду! — выдавил Чонин, пытаясь отвернуться. В глазах этого животного что-то щёлкнуло. Отеческая маска исчезла, обнажив холодную, бездонную пустоту. Его свободная рука с молниеносной силой вцепилась в затылок того, сжимая так, что он замер, боясь пошевелиться. Пальцы впились в кожу, как стальные когти. — Если ты это не выпьешь или выплюнешь позже, — шипит прямо в ухо, и его голос стал низким, звериным, полным обещания невыразимой муки, — то хуже будет тебе. Гораздо хуже. Ты думал, те красные двери были просто сном? Я могу показать тебе, что внутри них. Наяву. Угроза сработала сильнее любого физического насилия. Память о тех шевелящихся тенях, о шёпоте, сводящем с ума, о том страшном существе парализовала его волю. Этот человек знал. Он знал, что ему снилось. КАКОГО ЧЁРТА?!?! Его челюсти сами разжались от ужаса. Холодное стекло коснулось губ. — Пей. И живи. Густая, вязкая жидкость хлынула ему в рот. Вкус был ошеломляющим, чудовищным — металл и соль, приторная сладость и горечь, будто он грыз старую монету. Его желудок тут же сжался, пытаясь извергнуть эту мерзость, но железная хватка на затылке не позволяла даже сглотнуть неправильно. Он давился, но большая часть ужасного эликсира проскальзывала в горло, обжигая его изнутри. Чонин чувствовал, как каждый глоток отравляет его, меняет его, впитывается в самые потаённые уголки его существа. И сквозь пелену отвращения и паники он поймал взгляд Кристофера — спокойный, изучающий, почти довольный. В этих глазах он был уже не гостем, не жертвой. Он ей и был..? И он был сосудом. Его только что наполнили. — Умница, — хвалит он Чонина, отстраняя стакан от губ, а после вытирает с его губ оставшуюся жидкость на них и облизывает палец. Какая мерзость.