Невероятный союз или Медведь для лорда

Прошёл месяц. Особняк на Гриммо жил в странном ритме — между трауром по погибшим и ликованием от того, что самые близкие люди выжили. Сириус был жив. Он стал молчаливее, мрачнее, ярость в его глазах сменилась на тяжёлую, обложную сталь. Гарри жил в этом же ритме: боль по погибшим, гнев, вина, и при этом — щемящая, неуместная радость от того, что крестный всё еще здесь. Мысли о пророчестве, о предательстве Снейпа жгли изнутри. Он почти забыл о странном поступке Пожирателя в Департаменте Тайн. Пока однажды утром сова не принесла странное письмо. Это была не школьная сова, не Эррол, и не Хедвиг. Небольшая, серенькая, ничем не примечательная ушастая сова, выглядевшая так, будто она специально старалась не привлекать к себе внимания. Она постучала в окно кухни, пока Гарри в одиночестве ковырял вилкой яичницу. Письмо было в простом пергаментном конверте, без обратного адреса. Почерк — резкий, угловатый, с сильным нажимом, некоторые буквы были выведены с почти агрессивной точностью. Гарри Поттер, Надеюсь, это письмо не станет для тебя слишком большим потрясением и ты не кинёшься сразу звать своих верных псов, Уизли и ту девочку. Хотя, кого я спрашиваю? Конечно, кинешься. Видел я твоё лицо в том подвале. Полное недоумения, как барашек, который забрёл не в тот загон. Интересно, дошло до тебя теперь, почему последнего Лонгботтома нельзя было шлёпать как таракана? Или для твоего светлого мозга это слишком сложно — понять древние законы, которые были стары ещё когда твой прадед ползал в пелёнках? Неблагодарное это дело — спасать идиотов. Но, видимо, у меня плохая привычка. На этот раз ограничился лишь письмом. Не отвечай, если боишься. Страх — единственное разумное чувство в твоём положении. А.Д. Гарри замер, сжимая в пальцах пергамент. Кровь ударила в виски. Он перечитал письмо ещё раз, потом ещё. Каждое слово было пропитано язвительным превосходством, но в нём не было прямой угрозы. Это было… предложение. Вызов. Страх? Да, он был. Но его затмевало жгучее, неутолимое любопытство. И гнев. «Барашек». «Светлый мозг». Долохов спас их, но теперь издевался, зная, что Гарри не сможет просто так это отбросить. Он не показал письмо ни Рону, ни Гермионе. Не позвал Сириуса. Он сидел и смотрел на угловатые буквы, словно пытаясь разглядеть за ними лицо того, кто их вывел. Через час он уже сидел в своей комнате с чистым листом пергамента. Чернильное перо замерло в руке. Что можно ответить врагу, который спас тебе жизнь только чтобы потом назвать идиотом? Долохов, Страх — не самое разумное чувство. Самое разумное — не доверять письмам от убийц, которые почему-то внезапно! заботятся о древних законах. С Лонгботтомом я понял. Спасибо. Но если ты ждал, что я буду писать тебе благодарственные оды, ты ошибся. Почему ты вообще это сделал? И почему написал мне? Г.П. Он не стал приукрашивать. Прямота казалась единственно верной тактикой против колючего сарказма Долохова. Гарри позвал серую сову, которая дожидалась на подоконнике, сунул письмо в крохотные коготки и выпустил её в сумрачное лондонское небо. Ответ пришёл через три дня. Та же сова, тот же простой конверт. Поттер, «Внезапно?» Боже, твой язык режет слух хуже, чем заклятье Диффиндо. Называй меня как-нибудь иначе, а то у меня ощущение, что меня зовёт мой отец, и сейчас будет порка. Антонин. Или «сэр». Выбирай. Насчёт законов — не обольщайся. Это был не акт заботы о твоём неокрепшем уме. Просто есть вещи, которые умнее не нарушать, даже если Тёмный Лорд приказывает прыгнуть в огонь. Люциус сейчас чешется в самых интересных местах, представляешь? Магия любит брать свои долги. Я лишь… перенаправил его рвение. А написал я потому, что мне стало интересно. Интересно, способен ли Мальчик-Который-Выжил хоть на одну мысль, не одобренную твоими крёстным и старым бородатым кукловодом. Пока что впечатление так себе. Ты задаёшь вопросы, на которые хочешь получить готовые ответы. Скучно. Попробуй ещё раз. Спроси что-нибудь умное. Если сможешь. Антонин. P.S. Твоё «спасибо» звучало так, будто тебе зуб вырвали. Я больше ценю искренность. Гарри почти что рассмеялся. Это было неожиданно. Злое, колкое, но… почти что дружеское подбадривание. Вызов. «Спроси что-нибудь умное». Он раздражённо провёл рукой по волосам. Что он мог спросить у русского Пожирателя смерти? О тёмных искусствах? О том, как правильно пытать маглов? Нет. Но был один вопрос, который жёг его изнутри с того самого дня. Антонин, Хорошо. Почему вы все за ним пошли? Вы умные, сильные. Не все, конечно, — он кивнул мысленно в сторону Беллатрисы, — но некоторые. Вы должны были понимать, во что ввязываетесь. Он предлагал вам силу? Власть? Или вы все просто боялись? Или вы действительно верили во всю эту чушь о чистоте крови? Гарри. На этот раз ответ пришёл быстрее. Конверт был чуть потолще. Гарри, Наконец-то из тебя полезло что-то отдалённо напоминающее мысль. Прогресс. Ты задаёшь вопрос, на который нет одного ответа. Их много, и все они — как грязные лужи после дождя. В каждой своё отражение. Кто-то шёл за силой. Кто-то — от скуки. Кто-то — потому что боялся, что их род разделит участь тех, кого Тёмный Лорд решил стереть в порошок. Кто-то искренне верил в эту… как ты выразился… чушь. Чаще всего в голове у одного человека это всё перемешано в одну кучу. Сила? Да, конечно. Власть? Безусловно. Но не это главное. Главное — это племя, Гарри. Чувство принадлежности. Когда ты знаешь, что за твоей спиной стоят такие же как ты, и что вы вместе идёте к одной цели. Это опьяняет сильнее любого зелья. Стирает всё лишнее. Сомнения, мораль, жалость. Остается только цель и свои. А чистота крови… — здесь почерк стал особенно размашистым и резким, — Ты, мальчик, вырос в мире, который уже проиграл одну войну и боится второй. Вы все тут говорите о равенстве, а сами шепчетесь в коридорах о «грязнокровках» и «предателях крови». Вы просто прикрыли своё свинство мантией политкорректности. Мы же были честнее. Мы называли вещи своими именами. Говорили прямо: мы лучше, потому что наша кровь чище, наша магия сильнее, наша история древнее. Это была красивая, простая, удобная сказка. А люди любят красивые сказки, особенно когда они дают им право чувствовать себя избранными. Тебе это незнакомо, да? Ты всегда был избранным против своей воли. А.Д. P.S. «Вы все» — это мило. Ты уже перестал записывать меня в злодеи? Лестно. Гарри перечитывал письмо снова и снова. Это было не оправдание. Это было объяснение. Холодное, циничное, лишённое всякого раскаяния, но в нём была пугающая искренность. Он говорил о чувстве племени, о принадлежности, и Гарри вдруг с болезненной остротой вспомнил, как это — чувствовать себя частью чего-то большего. Три метлы в Хогсмиде с Роном и Гермионой. Общая комната Гриффиндора. Команда по квиддичу. Разница была лишь в том, что его «племя» не стремилось уничтожить другое. Но Долохов был прав в другом — в мире волшебников тихая, неприметная предвзятость существовала. Он видел её в отношении к Гермионе. Он взял перо. Диалог был запущен. Антонин, «Честность» — странное слово для оправдания убийств и пыток. Можно быть честным в своей жестокости, но от этого она не перестаёт быть жестокостью. А это чувство… «племени»… Разве оно того стоило? Ради него вы готовы были убивать невинных? И да. Я знаю, каково это — быть частью чего-то. Но мы не сжигали чужие дома ради чувства локтя. Гарри. Ответ пришёл почти сразу, будто Долохов сидел где-то рядом и ждал. Гарри, А кто сказал, что я что-то оправдываю? Я объясняю. Разницу чувствуешь? Я не каюсь и не прошу прощения. Я давно перестал верить в эту концепцию. Ты спрашиваешь, стоило ли оно того. Когда ты идешь в бой, и слева и справа от тебя падают твои братья, когда ты видишь, как светляки-заклятия вырывают из твоей жизни кусок за куском… Ты не думаешь, «стоило ли». Ты думаешь только о том, чтобы выжить и отомстить. Разум отключается. Остается только ярость и воля. Это как болезнь. Очень заразная. А потом просыпаешься через пятнадцать, двадцать лет и понимаешь, что всё было зря. Что твой идол оказался говорящим трупом, а твоё «правое дело» рассыпалось в пыль. И теперь ты — просто старый солдат проигравшей стороны, которому некуда идти. Весело, да? Насчёт «невинных»… — здесь чернильная клякса замарала пергамент, будто перо задержалось на мгновение, — Война — это грязная штука. В ней нет невинных. Есть свои и чужие. И чужие всегда виноваты просто потому, что они чужие. Попробуй пожить с этой мыслью. Она многое объясняет. И многое отравляет. Твоё высокомерие скучно, мальчик. Ты судишь с позиции своего безопасного, ухоженного мирка, который мы, кстати, для тебя и сохранили, как ни парадоксально. Не было бы нас — не было бы и вашего светлого сопротивления. Не было бы героев. Не было бы и тебя. Не отвечай, если нечего сказать. Я терпеть не могу пустые слова. Антонин. Гарри отложил письмо. Он чувствовал себя так, будто его окунули в ледяную воду. В словах Долохова не было ни капли сожаления. Только усталая, едкая горечь человека, который слишком много видел и слишком много потерял, чтобы вообще во что-то верить. И самое ужасное было то, что Гарри начал его понимать.