Невероятный союз или Медведь для лорда

Гарри не ответил сразу. Письмо Антонина лежало на столе, тяжелое, как обвинение, каждый абзац – отточенный укол, достигший цели. «Ты судишь с позиции своего безопасного, ухоженного мирка». Фраза крутилась в голове, вызывая горькую, почти истерическую усмешку. Безопасный? Ухоженный? С десятью годами в чулане под лестницей, с постоянным ожиданием насмешек и побоев, с клеймом сумасшедшего лгуна? С осознанием того, что тебя десятилетием растили как свинью на убой ради какой-то безумной цели старого волшебника? Он вышел из комнаты, чувствуя потребность в движении, в смене обстановки. В кухне Сириус сидел за столом, курил и мрачно смотрел куда-то в пространство перед собой, пальцы нервно барабанили по старому дереву. Его присутствие, обычно такое живое и яростное, сейчас казалось приглушенным, ушедшим в себя. — Всё в порядке, Гарри? — сипло спросил он, заметив племянника на пороге, его взгляд был затуманенным, будто он возвращался из очень далекого места. — Да, — ответил Гарри, и это была не совсем ложь. Просто очередная порция правды, которую нужно было переварить в одиночестве. — Просто… много мыслей. Сириус кивнул, не вдаваясь в подробности, и Гарри был за это благодарен. У всех сейчас было о чем подумать, у каждого — свои призраки в коридорах этого дома. Он вернулся к себе лишь глубоким вечером, когда дом затих. Письмо все так же лежало на столе. Гарри взял перо, замер на мгновение, глядя на чистый лист. Он представлял себе Антонина. Не того одичалого фанатика с бородой и бешеными глазами, каким он мельком запомнился в пылу битвы, а того, кто выводил эти язвительные, умные строки. Человека, уставшего от всего, но не утратившего остроту ума. Врага, который спас ему жизнь и теперь тратил время на переписку с шестнадцатилетним мальчишкой. Он выдохнул и начал писать, на этот раз медленно, тщательно подбирая слова. Антонин, Ты говоришь, что я сужу с позиции безопасного мирка. Это интересное предположение. Мой «безопасный мирок» до одиннадцати лет состоял из чулана под лестницей, смирительной рубашки из обносков двоюродного брата и регулярных попыток моих магловских родственников сделать так, чтобы я либо перестал существовать, либо по крайней мере максимально приблизился к этому состоянию. Они говорили мне, что мои родители были пьяницами, погибшими в автокатастрофе, и что во мне сидит нечто порочное, что нужно искоренять. Я вырос, веря в это. Потом меня привезли сюда, в этот волшебный мир, и оказалось, что здесь меня либо ненавидят за шрам, которого я не просил, либо поклоняются мне за то, чего я не помню. Моё новое «безопасное» место — школа, где меня почти каждый год кто-то пытается убить. Где мой самый большой страх материализуется в виде дементора, а самое большое желание — увидеть родителей, которых у меня отняли. Так что прости, если я не совсем понимаю поэзию твоего «племени» и твою ностальгию по времени, когда всё было «честно». Моя честность заключается в том, что я видел обе стороны этой медали. И та, что ты называешь «свинством, прикрытым мантией политкорректности», всё же кажется мне меньшим из зол по сравнению с тем, что предлагаете вы. Потому что здесь, по крайней мере, моей лучшей подруге не придется скрывать свое происхождение под страхом пыток и смерти. Ты спрашиваешь, стоило ли оно того. А я спрашиваю: что именно? Ради чего были все эти смерти? Ради того, чтобы твой идол, как ты сам говоришь, оказался говорящим трупом? Ради того, чтобы ты сидел в подполье и писал письма тому, кого должен был убить? Великая цель, не спорю. Гарри. Он не перечитывал. Просто свернул пергамент, позвал серую сову и отдал ей письмо. На этот раз он не чувствовал гнева. Только усталую, холодную опустошенность. Ответ пришел на рассвете. Сова постучала в стекло, вся в инее, словно пролетела через самые холодные уголки ночи. Конверт был без обратного адреса, как всегда. Гарри, Что ж, насчёт твоего детства… Признаю, был неправ. Видимо, у Дамблдора своеобразное чувство юмора, раз он решил сделать главным символом сопротивления мальчика, выросшего в магловском чулане. Ирония судьбы, да? Чёрт побери. Ты не понял. Я не ностальгирую. Ностальгия — это для дураков, которые помнят только хорошее. Я просто констатирую факты. Да, твой мир лицемерен. Да, наш был жесток. Вопрос лишь в том, какой вид дерьма ты предпочитаешь. Ароматизированное или прямое. Я всегда выбирал прямое. С ним меньше разочарований. Ты спрашиваешь, ради чего. Изначально — ради идеи. Чистой, ясной, прекрасной идеи о мире, где магия принадлежит тем, кто достоин её по праву крови и силы. Где нет места слабости и сантиментам. Это была красивая мечта, ты не поверишь. А потом мечта стала обрастать кровью, грязью, страхом. Идеи имеют склонность разлагаться, когда за их осуществление берутся люди. Особенно такие, как мы. А потом… потом это уже было не ради идеи. Было ради того, чтобы выжить. Чтобы не дать им убить тебя и твоих. Чтобы отомстить за тех, кто уже пал. Война — это машина, которая запущена, уже не останавливается, пока не перемолет всех. Мы все стали её винтиками. И Тёмный Лорд был всего лишь самым большим и кровавым из них. Ты думаешь, ты сейчас не в этой машине? Ты её главная шестерёнка, мальчик. Самая ценная и самая расходная. И твой Дамблдор далеко не невинный старичок, который водит тебя за ручку. Он инженер. Подумай об этом. Если осмелишься. Антонин. P.S. Твоя подруга-маглорожденная. Грэйнджер, да? Умная, по слухам. Слишком умная для своего же блага. Скажи ей, чтобы была осторожнее. Красивые идеи имеют обыкновение сжигать тех, кто им слишком предан.