Тайна Джельсомино или Последний довод короля

Утром Джельсомино проснулся от звука чьих-то шагов. Дверь в его "золотую клетку", похоже, так и оставалась открытой всю ночь, а он, растяпа, даже не воспользовался ею, как шансом убежать. Теперь уже было поздно. "Это за мной!" - пронеслось в голове юноши, и он инстинктивно вскочил с кровати, совершенно забыв о том, что полностью обнажён. Сердце его застучало, как барабанная дробь на празднике. В округлившихся от изумления глазах молодой горничной, толкавшей впереди себя тележку с едой, сначала возник испуг, однако тут же сменившийся озорными огоньками. Её щеки слегка покраснели. Девушка смущённо улыбнулась пристыженному юноше, и на её щеках вспыхнули румянцы, словно два алых мака. - Доброе утро! Ваш завтрак, синьор Джельсомино, приятного аппетита! - пролепетала она и, звонко хихикнув, выпорхнула в коридор. В следующий момент снаружи щёлкнул замок. "Завтрак перед казнью, - хмуро подумал Джель. - Наверное, откормят, как поросёнка на убой, а потом зарежут. Раз меня заперли, значит, скоро придут вооруженные стражники и отведут в камеру пыток. Или сразу казнят. Возможно, прямо здесь, тихо и без лишнего шума". Еда выглядела аппетитно и соблазнительно, что даже мысль о скорой гибели не могла испортить аппетит. Горячие булочки с хрустящей корочкой, поджаристое мясо, от которого так и несло аппетитным духом, румяные рогалики с шоколадом, кувшин с апельсиновым соком… Решив, что умирать на голодный желудок — последнее дело, Джельсомино основательно подкрепился. Сытно позавтракав, юноша надел на себя лишь короткие серые шорты с голубой футболкой и снова плюхнулся на смятую постель, даже не считая нужным ее заправлять. "Всё равно, скоро я умру, - размышлял он. - Так какая теперь разница, как выглядит моя кровать? Жаль, что моё счастье, воробья в клетке, оказалось столь коротким, как его чириканье...". Его долгое время никто не беспокоил. И от этого ожидание неизбежного казалось ещё невыносимее. Наконец, замок снова щёлкнул, тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и в покои вошёл - нет, не вошёл, а буквально вкатился, как глыба тёмного, сверкающего гранита, затянутого в бархат с золотыми пуговицами, и не человек вовсе, а чудовище из детских страшилок. Чёрный, как вакса, гигант, одетый в униформу цвета его лоснящейся кожи, медленно приближался к Джелю. От ужаса парень, так и лежавший на кровати, поджал ноги и обхватил колени руками. Ему было по-настоящему страшно. "Наверное, так и выглядит моя Смерть", - успел подумать юноша. Но вместо того чтобы взять его за шиворот, словно провинившегося котёнка, великан почтительно склонил перед ним свою кудрявую голову. Его огромный рот с толстыми губами и двумя рядами белых зубов раскрылся, словно пасть самого ада, но из него вылетели не языки пламени, а зазвучала вполне себе человеческая речь, правда, с едва заметным гортанным акцентом: - Синьор Джельсомино, Его величество приказал сопровождать Вас во время прогулки. - Пауза и блеск похожих на два угля пытливых глаз. - Что желаете посетить? Картинную галерею? Королевский сад? Бассейн? Джель не верил своим ушам. Прогулка по дворцу? Дядя издевается над ним? Хочет сделать ожидание смерти страшнее самой смерти? - Давай... - робко начал юноша: - ...сначала в бассейн, потом в галерею, а после сад. - Да, синьор, - кивнул чернокожий слуга. Бассейн располагался на третьем этаже футуристического дворца. Он сверкал внутри, как огромная голубая сапфирина. Вода в нём была тёплой и прозрачной. Сбросив с себя всю одежду и совершенно не стесняясь негра, которого, как оказалось, звали Пепе, Джель около часа плавал и нырял, наслаждаясь последними, как он думал, минутами земного блаженства. Когда он вылез на белоснежный кафель, Пепе услужливо подал ему большое махровое полотенце. Вытершись насухо и одевшись, юноша в сопровождении слуги направился к прозрачному лифту. Галерея располагалась на седьмом этаже королевского дворца. Картины, которые здесь увидел Джель, шокировали его своей сюрреалистичностью. Люди на них были больше похожи на каких-то осьминогов или инопланетян из фантастического сериала, с невероятным количеством рук, ног и глаз. Дома напоминали конусы, пирамиды или другие неестественно изогнутые геометрические фигуры, уносящиеся далеко ввысь, к оранжевому небу, на котором светило ядовито-зеленое Солнце. Трава была синей, листья на причудливых, скрюченных деревьях - фиолетовыми, животные представляли собой уродливые гибриды разных биологических видов. - Что это... ? - вырвалось у Джеля. Он едва не закончил фразу словами: "...за бред", но вовремя сдержался, стараясь хоть ненадолго продлить свою жизнь. А вдруг этот Пепе размозжит его голову, как арбуз, услышав такое? - Работы наших лучших художников, - с какой-то гордостью произнес негр, - выпускников королевской академии искусств. Джеля передёрнуло от увиденного. - Пойдём в сад, - выдохнул он, надеясь хоть там найти лазейку для побега. Они снова вошли в лифт. Прозрачная капсула-кабина стремительно понесла их вниз, у парня аж дух перехватило. Наконец, они остановились где-то глубоко под землёй. На светящемся зелеными цифрами табло значилось: "-3". Третий уровень ада, подумал Джель. Створки дверей выпустили их на лужайку с искусственной травой и такими же странными, скрученными деревьями, какие Джельсомино видел на картинах. Всё здесь было неестественным, пластиковым, источавшим неприятный запах. С оранжевого потолка, имитирующего небо, ослепительно светило искусственное, ядовито-зеленое Солнце. - Я хочу на свежий воздух, - сказал юноша. - Здесь душно. - Не положено, - коротко ответил Пепе. - Могу предложить Вам королевскую библиотеку. - Давай, - обреченно ответил Джельсомино. Библилотека, к его удовольствию, располагалась на первом этаже. Гигантские стеллажи были заполнены книгами. Но со всех обложек на него смотрел один и тот же персонаж - король, его дядя Джакомо: Джакомон - в парадном мундире, в костюме семнадцатого века, в рыцарских доспехах, в одежде пирата, с треуголкой на голове, из-под которой выбивались золотисто-оранжевые волосы. - "Остров сокровищ", - прочитал Джель название книги с морским разбойником. Но автором значился не Роберт Льюис Стивенсон, а: "Джакомоно Первый", король Страны Лжецов. Другая книга, где его дядя мастерил деревянного человечка, называлась: "Пиноккио", но автором снова был указан Его величество. "Три мушкетёра" - то же самое. "Айвенго"... У всех них был один автор. - Неужели все эти книги написал наш король? - саркастически спросил юноша, указывая рукой на стеллажи. Старушка-библиотекарь как-то странно посмотрела на него сквозь очки с толстыми стеклами и ответила: - Разумеется, молодой человек! А Вы сомневаетесь? - Нет, - произнес Джельсомино. А потом обратился к негру: - Я хочу в туалет. - Да, синьор, - сказал Пепе. Они вышли из библиотеки и направились к небольшой кабинке с нарисованным на двери мальчиком, писающим стоя. На двери соседней кабинки была изображена девочка, сидящая на горшке. Джель хмыкнул и вошёл внутрь. Пепе хотел последовать за ним следом, но юноша жестом остановил его: "Ещё чего не хватало?". Туалет был узким и тесным, в нём было тяжело дышать, всё его пространство занимал унитаз и умывальник с раковиной из белого фарфора. Оглядевшись, Джель набрал полную грудь воздуха, вспомнил о предстоящей казни, о том отчаянии, которое испытал ночью, искаженное ужасом лицо короля, закрыл глаза и громко закричал, словно его уже начали пытать раскаленным железом. Раздался оглушающий взрыв. Стены кабинки вздрогнули, словно испугались, и с грохотом разлетелись на кусочки. Потолок над головой треснул, и сверху посыпалась штукатурка. Ударная волна собственного голоса подхватила и вынесла Джельсомино наружу вместе с покореженной туалетной кабинкой, через гигантскую пробоину в стене, вышвырнув на улицу. Парень выскочил из этой коробки и кубарем скатился по идеальному газону, весь в фарфоровой пыли, штукатурке и осколках своего несостоявшегося будущего, вскочил на ровные ноги и побежал, не разбирая дороги. Джель бежал, пока в легких не стало жечь, пока ноги не стали ватными. Свернув в грязный, безлюдный переулок, он прислонился к закопченной стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. И тут в нос ударила едкая пыль, поднятая им же во время бегства. – Апчхи! – громко чихнул Джельсомино. Энергия чиха, помноженная на его дар, рванула наружу и ударила в стену. Прямо перед ним на кирпичах было нарисовано красным мелом наивное, детское граффити: трехногая кошка с добрыми глазами. И вдруг меловая линия замигала, дрогнула. Рисунок оторвался от стены, обретая объем и цвет. На мостовую спрыгнула настоящая, живая рыжая кошка… на трех ногах. Она тряхнула головой, удивленно посмотрела на Джельсомино и промурлыкала: – Спасибо, что оживил. А то скучно было на стене торчать. От изумления у Джельсомино отнялся язык. – Ты… ты говоришь? – Ну, я же не немая, – обиделась кошка. – Меня Ромолетта нарисовала. Хочешь, познакомлю? Именно так Джельсомино и встретил Ромолетту – молодую девушку, ровесницу Джельсомино, с коробкой мела в руках. Узнав, что он беженец от самого короля, она, не долго думая, схватила его за руку. – Пойдем к Бананито! Он свой! Он всем нам помогает! Художник Бананито жил в старой студии, заваленной холстами. Воздух пах краской, скипидаром и свежим хлебом. Сам он был немолод, с грустными глазами и руками, вечно испачканными в краске. Его картины были странными, искаженными, будто он видел мир через разбитую призму: лошадь в яблоках, где яблоки были нарисованы прямо на ее боку, и с восемнадцатью ногами; портрет женщины с головой, вытянутой, как у инопланетянина, и шестнадцатью глазами, смотрящими в разные стороны. – Он пытается рисовать правду, – шепнула Ромолетта, – но у него не всегда получается. Он видит слишком много всего сразу. Джельсомино, ошеломленный и потрясенный, подошел к холсту с лошадью. – Синьор, – сказал он тихо. – Она же… она же не может бежать с восемнадцатью ногами. Они ей мешают. Оставьте только четыре. Самые сильные. Бананито взглянул на него с удивлением, потом на картину. Он взял кисть, замазал лишние ноги и выписал четыре, как подсказал Джельсомино. И в тот же миг холст засветился изнутри. Раздалось тихое ржание, и натурщица-лошадь, фыркая и брыкаясь, соскочила с холста прямо на пол мастерской, принявшись обнюхивать помещение. Так открылся дар Бананито. Он мог оживлять свои рисунки, но лишь тогда, когда в них была правда. – Останься, – тихо сказал художник, глядя на Джельсомино с благодарностью и чем-то еще, более глубоким. – Здесь тебя не найдут. Джельсомино остался. Мастерская Бананито стала его убежищем. И очень скоро он понял то, что читалось в глазах художника. Понял по особым, задерживающимся взглядам, по случайным, робким прикосновениям к руке, по той заботе, что была тихой и ненавязчивой. Бананито был таким же, как он. Таким же, как Джакомоно. Но в его чувстве не было собственничества и жажды власти. Была лишь тихая, неуверенная нежность. И Джельсомино, изголодавшийся по теплу и пониманию, отравленный страхом и предательством, потянулся к этой нежности. Он ответил Бананито взаимностью. Не из большой любви, а из потребности забыться, спрятаться от навязчивого, демонического образа дяди, от памяти о его обжигающих прикосновениях и лысой, уязвимой голове, в простых и искренних объятиях. Это была ложь во спасение, которую он творил сам с собой, пытаясь убедить себя, что может быть счастлив здесь, в тени безумия, что нависло над всем королевством. Бананито Этот мальчик был ангелом! Называл ли его ещё кто-нибудь так? Кроткая улыбка, добрые глаза, юноша светился изнутри тёплым светом. — Можно я нарисую твой портрет? – робея, словно подросток, спросил художник и, получив утвердительный кивок, усадил юношу в удобную для него позу. Он принялся рисовать портрет мальчика с таким азартом, что забыл про время. Только жалобы Джельсомино о затёкшей спине и конечностях привели его в себя. Ах, если бы только.. На картине мальчик был нарисован словно живой. Настоящий. Но у художника ведь есть оригинал, зачем ему ожившая картина? Этот хрупкий юноша всколыхнул в душе небывалую грусть. Похоже, Бананито впервые в жизни влюбился так отчаянно! Он робко любовался юношей каждый день, боясь спугнуть своей любовью, но не признаться тоже было трудно. Джельсомино переодевшись так, чтобы его не узнали, часто гулял с художником в тихом парке недалеко от мастерской. Каждый раз уговаривая себя признаться, Бананито трусливо отходил от решительных действий. Они просто разговаривали об искусстве, о чем-то совершенно несерьезном. Однажды, гуляя и иногда соприкасаясь локтями, сам не понимая, что делает, Бананито горячо выпалил: — Джель! Милый Джель, я хотел бы признаться тебе.. Он остановился, мягко удерживая юношу за локоть. Джельсомино лишь непонимающе хлопал глазами, хотя понимал, что нравится мужчине. Он же сам был не против прикосновений и легких улыбок своего спасителя, который приютил его. В темных глазах Бананито, Джель давно распознал страсть и был бы не против ухаживаний. — Ты очень, очень нравишься мне! Нет! – с досадой оборвал сам себя художник. – Не так! Я люблю тебя, мой Джель! С самого первого взгляда, с самой нашей первой встречи! Люблю! — Ох!. – только и смог выдавить из себя Джельсомино, прикрывая ладошкой рот. — Ты... Тебе противно? – упавшим голосом осведомился Бананито, в его живых глазах медленно потух огонёк надежды. — Нет! – поспешно воскликнул юноша, легонько погладив плечи мужчины. Он осмелился встать к нему слишком близко. — Я принимаю твои чувства, мой художник, и постараюсь ответить тебе тем же! За этой счастливой парочкой из-за кустов бузины глядели два злющих глаза, принадлежащих Ромолетте. Это она должна быть на месте этого безумного художника! Она! Увидев златокудрого юношу, девушка едва ли не пискнула от восторга: "Вот он! Ее пара! Она чувствовала симпатию между ними, и что теперь?!" *** Бананито хотел Джеля до безумия, но не осмеливался торопить юношу с принятием интима. — У меня есть твой портрет, – как-то сказал художник. – Но я бы хотел ещё раз нарисовать тебя, теперь обнажённым! Ты позволишь мне, мой ангел? — Всё что угодно! – смущённо поступившись, ответил Джельсомино. И вот однажды теплым летним вечером, открыв настежь окна мастерской, Бананито принялся рисовать нагого натурщика. Около мастерской густо росли фруктовые деревья, и поэтому Джелю не стоило опасаться, что его кто-нибудь может увидеть в таком виде. Присев на стул с резной спинкой, юноша принял соблазнительную позу, прикрыв ладонями пах. Несколько волосков всё же было видно, но это добавляло пикантности новой картине. Вставший член художника уперся в плотные брюки, достаточно заметный бугорок невозможно было скрыть. Вот и Джельсомино завидев это, лишь хитро улыбнулся. Расставив ноги пошире, словно провоцируя мужчину, он походил теперь не на ангела, а на демона-соблазнителя. Чего только стоило удержаться мужчине, чтобы не встать перед своим божеством на колени и не начать поцелуи с ног парня. Оба даже не догадывались, что в это время на них со смешанным чувством злости и ревности наблюдает неуёмная девушка, немного свесившись с крепкой ветки дерева, как обезьяна в джунглях. "Ну почему рядом с Джельсомино ты, ненормальный художник, а не я! Это я должна любоваться его обнажённым телом, это я имею право скользить пальцами по его гладкой коже! Почему ты, а не я?!" Ревность застилала глаза черной пеленой, и слишком эмоциональная девушка, пожалуй, могла бы убить только чтобы освободить себе дорогу. *** После того, как художник закончил рисовать, он принялся собирать кисти и краски, стараясь не глядеть на свой соблазн. Обернувшись простынью, которую заранее принёс Бананито, Джельсомино неслышно подошёл сзади к мужчине, проведя пальцем по напрягшейся спине. Мужчина ощутимо вздрогнул, тут же повернувшись к юноше. — Джель.. — Пойдем в твою комнату, мой художник! Я готов принять тебя! Ты понимаешь, о чем речь? — О да, мой Инкуб! Да, мой любимый Джель! Я буду полным идиотом, если откажусь от такого подарка судьбы! Бананито нравился Джелю, очень. Но у юноши были свои причины, чтобы согласиться на близкие отношения с ним.