Тайна Джельсомино или Последний довод короля

Джеля потряхивало от нежной цепочки поцелуев от шеи до паха. Художник исследовал каждый участок тела возлюбленного, находя всё больше чувствительных мест. — Чувствительный мальчик! Мой.. – возбуждённо шептал Бананито, вырисовывая языком непонятные узоры на коже юноши. Перед прелюдиями он дал вазелин Джелю, чтобы тот себя смазал заранее. Бананито купил его в надежде, что когда-нибудь.. И ведь это случилось! Мальчишка только учащённо вздыхал, иногда тихо постанывая. Когда он ощутил на своих губах губы мужчины, то окончательно расслабившись начал ему отвечать. Нацеловавшись, Бананито с восторгом полюбовался на припухшие губы мальчика. — У тебя уже.. Было? Впрочем, не отвечай! Я всегда буду ласков с тобой, как будто твой первый, самый первый! Перевернись на живот, малыш.. Джель послушно перевернулся, пошире расставив стройные ноги. Юноша чувствовал, как напряжённый член мужчины начал тереться между его ягодиц. — Не бойся! Мне не будет больно! Давай. – мягко подначил его Джельсомино. Художник начал напористо просовывать головку члена в самый желанный аппетитный задок любовника. Сначала головка, а потом и весь член немного с трудом, но проник в горячее нутро. Юноша несдержанно вскрикнул, оказалось немного больно. — Ш-ш.. Малыш..– мужчина, наклонившись, поцеловал напряженный загривок парня. – Потерпи.. Я сделаю тебе хорошо.. Джель только угукнул, приподнимая бёдра навстречу плавным движениям члена художника. С ним резче, или Джелю так кажется? Но всё равно – по-другому. Он – это тот, от кого сбежал Джельсомино. Его король лыс. Ну и что? Ему так больше идёт! О, это наоборот так.. Сексуально!.. Джельсомино представляет, как его король проникает языком в его дырку, а он, Джель, хватает его за голову! Вставший член трётся о простынь, и Джель сам начинает елозить по ней возбуждённым органом. Хочется выкрикнуть совсем другое имя Джакомоно! – но юноша держится, только громче стонет. От проникающе-быстрых толчков становится совсем хорошо. А может, хорошо становится от других воспоминаний? Внутри вибрирует член Бананито, выплескивая сперму, всё его тело подрагивает от ошеломляющего оргазма. Кончает и Джельсомино, но от фантазий о своём короле. Когда всё заканчивается, и мужчина, обняв юношу, посапывает рядом с улыбкой на губах, Джеля охватывает чувство вины и жалости. Художник и правда любит его, но сможет ли Джель врать? Хотя он ведь даже намёка на любовь не давал, только секс. Бананито нужно больше, а большего, к сожалению, не будет. Провозившись немного, Джель тоже засыпает. Девушка снова у окон мастерской художника, и не видит все эти сексуальные сцены между ним и любимым юношей, но фантазия живо рисует будоражащие сценки перед глазами. Художник имеет дар, а король, как слышала Ромолетта, желает подмять под себя мир. Картины Бананито оживают, и это может пригодиться Джакомоно. Ей нужно устранить соперника любой ценой. Нужно написать письмо королю, в котором следует подробно описать про ожившую лошадь. Бананито слишком честный, и не станет по доброй воле помогать надменному королю, и тогда, возможно, художник больше не вернётся обратно. Девушка блаженно улыбнулась, составляя план мести. Все должно получиться, а если художника рядом не будет, то у нее есть все шансы занять его место возле Джельсомино. Ревность — страшная сила. А ревность семнадцатилетней девушки, которая всем сердцем полюбила красивого и несчастного юношу, — сила особая, слепая и безрассудная. Ромолетта давно заметила, что Джельсомино стал пропадать в мастерской Бананито всё чаще и надолго. Её любопытство, подогретое обидой и ревностью, заставило её забраться на высокое дерево напротив окна мастерской, откуда был виден весь интерьер. Ромолетта увидела, и эта картина всплывала в её памяти, как назойливый припев какой-то дурацкой песенки, услышанной по радио: Джельсомино стоит, сбросив с себя всю одежду, а художник Бананито — черноволосый, курчавый, с чёрными густыми усами, мужчина в самом расцвете сил — водит по холсту кистью. Он говорил что-то о правде жизни, о красоте человеческого тела, но Ромолетта видела не это. Она видела, как его взгляд, горячий и томный, скользит по обнажённому телу юноши, задерживаясь на коже дольше, чем нужно для искусства. Она видела, как он поправляет позу, и его пальцы касаются плеча Джельсомино не случайно и не кратко, а с такой трепетной нежностью, от которой у самой Ромолетты перехватило дыхание и защемило сердце. В душе у неё что-то едко и горько кольнуло. Она не понимала до конца, что именно происходит между двумя мужчинами, но чувствовала — её оттесняют. Её Джельсомино, её золотоволосый принц, уплывает в какую-то тёмную, непонятную ей бездну, где ей, женщине, нет и не может быть места. И в этой чёрной, засасывающей, вертящейся водоворотом, бездне совратитель Бананито обнимал её Джеля... Вот тогда в её горячей от обиды головке родился план. Жестокий и прямой, как удар ножом. Ромолетта не была злой по натуре. Наоборот, она жалела бездомных животных, помогала каждому, кто в этом нуждался. Но ревность пробудила в этой милой девушке самые тёмные стороны её сознания. Она решила бороться за свою любовь - любыми доступными ей средствами. Девушка знала, о чём трубят все газеты. О том, что «коварные соседи готовят вторжение». Она понимала, что это значит на самом деле: это не сосединие государства собираются напасть на Страну Лжецов, а король Джакомоно готовится к войне против них. А на войне нужно оружие. Много оружия. А что может быть лучше оружия, которое не нужно ковать — его можно нарисовать, и оно само оживёт? Взяв листок бумаги, она вывела анонимное письмо. Она не солгала ни в едином слове. Она просто написала правду, холодную и беспощадную: «Ваше Величество! Как добропорядочный гражданин королевства, считаю своим долгом сообщить Вам следующее. Художник Бананито пишет картины, которые оживают. Недавно с его холста сошла живая лошадь. Если он нарисует пушку или танк, они тоже оживут. Это может принести большую пользу Вашей армии и усилит оборону нашей страны. Искренне Ваш верноподданный ". Саму себя она пыталась успокоить: «Я не соврала. Я лишь написала правду. А последствия пусть разгребает этот Бананито, который смотрит на него таким голодным взглядом!» Сказано — сделано. Письмо полетело в почтовый ящик дворца. А через пару дней к мастерской Бананито, разгоняя дворовых кур, подкатил ослепительно-белый лимузин с королевскими гербами на дверцах. Из машины вышел важный господин в мундире и вручил ошеломлённому художнику толстый конверт с золотой печатью. – Его Величество Король Джакомоно, – торжественно провозгласил господин, – восхищён вашим талантом и желает приобрести несколько ваших работ для своей личной коллекции. Вас приглашают во дворец для обсуждения деталей. Машина к вашим услугам. Бананито, бледнея и краснея, пробормотал что-то о неожиданной чести. Он бросил тревожный взгляд на дверь — Джельсомино как раз в это время гостил у тетушки Кукурузы, общался с Хромоножкой и другими кошками, которые учились наконец-то мяукать правильно, а не лаять, как собаки. Сердце художника сжалось от предчувствия беды, но ослушаться короля было нельзя. Он наскоро поправил куртку, с тоской посмотрел на незаконченный портрет Джельсомино — портрет, на котором он с такой любовью выписывал каждую линию его тела — и, волнуясь, шагнул в роскошную машину. Лимузин плавно тронулся и покатил по направлению к страшному, гротескному дворцу из стекла и бетона, символу лжи и насилия, сверкающей башней нависшему над столицей, над всей страной и её народом. А Ромолетта, наблюдавшая за этим из-за угла, сжала кулачки. План сработал. Теперь Бананито заберут надолго. И Джельсомино будет принадлежать ей и только ей. Белый лимузин доставил Бананито прямо к парадному входу дворца, сияющему кривым, лживым блеском. Художника, ещё не опомнившегося от такой чести, почтительно провели по бесконечным зеркальным коридорам, где его собственное отражение множилось и искажалось, пока он не предстал перед самим Королём Лжецов. Джакомоно восседал на своём вычурном троне, но на этот раз его лицо не было искажено яростью или страхом. На нём играла приветливая, обезоруживающая улыбка, сладкая и липкая, как патока. – Ах, синьор Бананито! – воскликнул он, распахнув руки в театральном жесте. – Наконец-то мне выпала честь лично приветствовать гения, чья слава, будто дивная птица, долетела до моих скромных покоев! Ваш талант, должно быть, затмевает само солнце, если даже стены этого дворца шепчут о вашем мастерстве! Он сыпал комплиментами, будто конфетти, хотя ни одной картины Бананито никогда в глаза не видел и имя его до того злосчастного письма было ему неизвестно. Но лесть — великая сила, особенно когда она льётся из уст могущественного монарха. Бананито, простодушный и польщённый до глубины души, раскраснелся как маков цвет. Его чёрные усы задрожали от смущения и гордости. Он забыл все свои тревоги, расплывшись в умилённой улыбке под потоком королевской похвалы. – Ваше Величество, вы слишком добры… — пробормотал он, кланяясь. – Доброта — мой главный недостаток! — вздохнул Джакомоно, прижимая руку к груди. — Но скажите мне, дорогой мастер… Мне донесся один удивительный слух. Будто бы творения ваших рук… обретают жизнь. Будто бы краски на ваших холстах дышат и движутся. Неужели это правда? Он смотрел на художника с таким наигранным, притворным восхищением, но в глубине его глаз таился холодный, цепкий интерес хищника. Опьянённый лестью, Бананито потерял всякую осторожность. Он расправил плечи и с гордым видом подтвердил: – Да, Ваше Величество. Это чистая правда. Мои картины… они оживают. В тот миг он видел перед собой лишь признание своего дара. Он не видел, как в глазах короля-лжеца вспыхнула та самая искра — искра обладания, торжества и бесконечной, всепоглощающей жадности. Он только что собственными руками вручил тирану ключ к самой страшной силе в королевстве. Король, с притворной щедростью, повёл ошеломлённого художника в свои личные покои, где уже был накрыт стол. Он ломился от яств, каких Бананито не видел даже в самых смелых своих мечтах: диковинные заморские фрукты, серебряные блюда с жареными павлинами, устрицы, сверкавшие, как жемчуг, и целые горы сладостей. – Прошу, дорогой мастер, – томно произнёс Джакомоно, – подкрепите свои силы. Творец должен быть сыт! Истинное искусство рождается не на пустой желудок! Бананито, привыкший к хлебу с сыром и кружке дешёвого вина, только растерянно кивал, глотая слюнки. Он робко присел на краешек стула, чувствуя себя не в своей тарелке среди этой ослепительной роскоши. Король же оказался не только щедрым хозяином, но и, на удивление, «знатоком» живописи. Он сыпал именами великих мастеров, говорил о светотени, о перспективе, о гармонии цвета. Всё это было поверхностно и лживо, как и всё в его королевстве, но для простодушного Бананито, изголодавшегося не только по еде, но и по признанию, его слова звучали как божественная музыка. Он видел в короле родственную душу, просвещённого мецената, ценителя прекрасного, и его сердце раскрылось навстречу этой лжи, как цветок — навстречу ядовитому солнцу. А в это самое время в его скромную мастерскую уже вломились люди в униформе. Следопыты и сыщики, действуя по личному приказу короля, перерыли всё вверх дном. Они нашли десятки эскизов, набросков, зарисовок. И на каждом — он. Золотоволосый юноша с печальными глазами. Сидящий, стоящий, лежащий… Часто — обнажённый, запечатлённый рукой влюблённого художника с такой нежностью и трепетом, что даже у стражников, видавших виды, ёкнуло сердце. Самый большой, почти законченный портрет они аккуратно свернули в трубку — трофей для короля. Звонок по специальному телефону застал Джакомоно за десертом. Он благосклонно выслушал доклад, на лице его не дрогнул ни один мускул. Он лишь вежливо извинился перед Бананито: – Прошу прощения, дорогой друг. Государственные дела… Никуда от них не деться. – И, отойдя в сторону, тихо, но чётко произнёс в трубку: – Молодец. Везите сюда. И приготовьте для нашего гостя самые… комфортабельные апартаменты. Надолго. Положив трубку, он обернулся к художнику с самой сладкой улыбкой. – Так на чём мы остановились? Ах, да! Вы рассказывали о том, как пишете волосы… такое ощущение жизни в них! Просто волшебство! Не хотите ли ещё вина? - Король был щедр не только на добрые слова. Наливая Бананито очередной бокал сладковатого, пьянящего напитка, Джакомоно, как бы невзначай, спросил: - Вам нравятся мои волосы? - Отставив бутылку, он провёл ладонью по пышной, оранжево-рыжей, шевелюре. - Да, Ваше величество, - заикаясь произнёс художник. - Они - великолепны! И это не была пустая лесть. Цвет королевских волос напоминал Бананито мальчика по имени Джельсомино, с точно такими же кудрями. - А Вы могли бы нарисовать такие же? - Лицо Джакомоно вмиг стало серьезным, пронзительные глаза, точно два буравчика, буквально сверлили оторопевшего гостя. - Н-нет, Ваше величество. - Бананито сам испугался своих слов: отказать королю? Это же неслыханно! Поэтому, словно оправдываясь за оплошность, мужчина поспешил объясниться: - Такие красивые, как у Вас... Не смогу. На это Джакомоно лишь рассмеялся и Бананито облегчённо вздохнул. Что же касается короля, то в душе его ликовал дикий, торжествующий крик, но Его величество умел контролировать свои эмоции. Он вышел на след исчезнувшего племянника. Его птичка была почти в клетке. Оставалось лишь захлопнуть дверцу. После сытной трапезы Джакомоно пригласил ошеломленного Бананито в свой тронный зал. Они долго поднимались лифтом на самый верх. Циклопическое помещение,занимавшее, по размерам, не один, а сразу два этажа королевского дворца, поразило художника не только своими размерами, но и великолепием. Трон, украшенный бриллиантами, сапфирами, изумрудами и рубинами, был из чистого золота, над ним возвышался портрет Джакомоно, в полный рост, в белом парадном мундире, с золотыми эполетами, точная копия самого короля, стоявшего сейчас рядом с художником. По обе стороны от центрального портрета размещались другие, изображавшие могущественных правителей разных эпох и народов: египетский фараон, римский кесарь в белой тоге с золотым венцом на голове, средневековый монарх - горностаевая мантия, узкие панталоны, аляповатая, выгнутая корона, увенчанная крестом, Наполеон - в период расцвета своей империи, со знаменитой шляпой поперёк на голове, Бенито Муссолини - в черной шапочке с золотым римским орлом на кокарде, какой-то латиноамериканский генерал-диктатор, чей мундир, сверху донизу был увешан вычурными орденами и медалями... Но у всех этих исторических персонажей было одно лицо - короля Джакомоно. Бананито был шокирован этим сходством. Блеск драгоценных камней и металлов, которые были здесь повсюду, усиленный светом тысяч электрических ламп, буквально слепил глаза. Художник, с непривычки прищурился. И лишь потом сумел разглядеть собравшихся в зале людей - преимущественно, военных, их мундиры, в отличие от белого королевского, были черного цвета, но с золотыми погонами, пуговицами и аксельбантами. Но были и гражданские - в дорогих костюмах аристократов викторианской эпохи. Напротив королевского трона был установлен мольберт с белоснежным листом бумаги,рядом - карандаши, палитра и баночки с красками. Джакомоно обратился к художнику: — Дорогой Бананито, - его улыбка казалась вполне искренней, - сегодня лучшие люди королевства собрались для того, чтобы воочию убедиться в силе Вашего таланта. — Я польщён и премного благодарен, Ваше величество. Художник почтительно склонился перед монархом. Джакомоно продолжал,разворачивая бумажный свиток с гербовой печатью: — Этим указом я объявляю войну республике Дюрингия, которая отклонила наш ультиматум, и начало всеобщей мобилизации. Война, господа, война! Все,кроме Бананито, и военные, и гражданские громко зааплодировали своему королю, кто-то закричал: — Виват! - и остальные подхватили этот воинственный клич. Лицо Джакомоно сияло,ярче, чем его золотой парик. Он был на высоте. Один лишь Бананито был бледнее бумаги, на которой ему предстояло рисовать... Что? Его догадку подтвердил сам король: — Нам нужно оружие! Много-много оружия! А ещё - танки и другие боевые машины, ракеты, бомбы, снаряды, миллионы патронов. - Он обратился к художнику совершенно дружеским тоном, как к старому знакомому: - Дорогой Бананито, Вам, как говорится, и кисти в руки. Рисуйте же, рисуйте, и пусть наша армия станет нппобедимой, самой могущественной в мире! Художник, на негнущихся ногах, покорно подошёл к мольберту и начал что-то рисовать. И пока он священнодействовал карандашом и красками, все, включая короля, пели боевой марш Страны Лжецов: — Когда снаряды рвутся днём и ночью, Скорей дают чины и ордена, Так пусть всегда, всегда, всегда грохочет: Война, война, война, война! Когда же они закончили петь,на холсте было только одно слово, большими, разноцветными буквами: "НЕТ!". — Нет, - сказал Бананито, - оружие рисовать я не буду! В зале повисла гнетущая, звенящая тишина. Казалось, даже драгоценные камни на троне перестали сверкать, подавленные тяжестью этого одного-единственного, оглушительного слова — «НЕТ». Все замерли, как на картине. Генералы с орденами, аристократы в кружевах — все они смотрели то на бледного, трясущегося художника, то на своего короля. На его лице застыла та же сладкая улыбка, но теперь она напоминала ледяную маску. Глаза его, однако, выдали всё. В них промелькнула такая молниеносная, бешеная ярость, что Бананито инстинктивно отшатнулся от мольберта. – Дорогой мой Бананито, – голос Джакомоно прозвучал тихо, сладко и страшно, словно шипение змеи. – Вы, кажется, не расслышали? Или, быть может, ослепли от блеска моего величества? Я просил нарисовать оружие. Для победы. Для славы нашего королевства. Он сделал шаг вперёд. Его белый мундир казался сейчас саваном. – Я… я не могу, Ваше Величество, – выдавил из себя художник, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Моё искусство… оно не для этого. Оно должно нести жизнь, а не смерть. Красоту, а не разрушение. Король медленно, очень медленно обвёл взглядом своих ошеломлённых придворных, а потом снова уставился на Бананито. – Ваше искусство, – произнёс он с ледяным спокойствием, – будет служить тому, чему прикажу я. Вы сейчас стояли рядом с величайшими правителями в истории человечества! – Он широким жестом указал на портреты со своим лицом. – И все они добились величия одной лишь силой! Силой оружия! А вы… вы смеете отказываться? Смеете говорить «нет» своему королю? Его голос начал нарастать, теряя слащавые нотки и обретая металлический, беспощадный лязг. – Я предложил вам всё! Признание! Славу! Богатство! А вы… вы рисуете мне детский бунт на бумаге?! В этот момент один из адъютантов подошёл к королю и, наклонившись, что-то шепнул ему на ухо. Джакомоно слушал, не отводя взгляда от Бананито. И на его лице медленно расползлась новая улыбка — узкая, хищная и знающая. – Ах, вот как… – протянул король. – Знаете, дорогой мой друг, а ведь мои люди нашли кое-что интересное в вашей мастерской. Целую галерею. Один и тот же золотоволосый юноша. В разных… э-э-э… ракурсах. Бананито похолодел. Он понял, что говорят о Джельсомино. – Так вот в чём дело! — король сделал вид, будто его осенило вспышкой Божественного озарения. — Вы не просто бунтарь. Вы — похититель. Вы прячете у себя моего пропавшего племянника, которого я тщетно ищу уже столько времени. Бедный мой мальчик-сирота, которого я приютил у себя в дворце! Что Вы с ним сделали? Отвечайте! - Тон голоса Джакомоно вмиг изменился. Казалось, что он сейчас заплачет от переполняющих его чувств. - Молчите? И при этом отказываетесь служить своей стране! Какой же Вы... Кое-кто из аристократов прослезился, вытирая глаза шелковыми платками. Ложь лилась из королевских уст так же легко и привычно, как дыхание. Он превращал художника в предателя и похитителя на глазах у всей публики. – Ваше Величество, я… — попытался было возразить Бананито, но король резко перебил его. – Молчать! – голос Джакомоно грянул, как удар грома, заставив содрогнуться всех в зале. – Вы не только укрощаете кошек и оживляете лошадей, Бананито. Вы ещё и приручили моего племянника! Или он приручил вас? Неважно! Король повернулся к стражникам. – Увести этого человека в наш лучший "санаторий"! – скомандовал он. "Санаторием" в Стране Лжецов называлась тюрьма. – И найти! Найти любой ценой того, кого он скрывает! Золотоволосого оборванца! Моего племянника! В тот момент, когда гвардейцы схватили Бананито под руки, он встретился взглядом с королём. И в глазах Джакомоно он увидел не ярость. Он увидел торжествующую, ревнивую жажду обладания. Это была не только политическая расправа. Это была месть. Месть тому, кто посмел прикоснуться к его собственности. И Бананито всё понял. Всю глубину пропасти, в которую он рухнул. Его кисть, его дар, его тихая любовь — всё это стало разменной монетой в большой игре безумного короля.