we made universes out of bitten lips and broken hands

Гарри подошел к Дамблдору, когда почувствовал, что его время подходит к концу. Профессор выглядел как никогда хорошо: на прежде бледной изможденной коже проступил румянец, каштановая борода была аккуратно подстрижена, а мантия, в которую он был одет, поражала своей яркостью. Даже его походка звучала как-то по-особенному, будто сама магия мужчины довольно прищелкивала на каждом шагу, оповещая о том, что печаль, страх и скорбь в его сердце постепенно угасают. Вот бы Гарри был таким же везучим… Но увы, ему-таки пришлось остановить профессора на обратном пути в замок. Легкий весенний ветерок обдувал их и проносился мимо, унося с собой шепот грусти и утраты, едва различимый на фоне тепла полуденного солнца. — О, Гарри Эванс! Добрый день, — поприветствовал его профессор, как только увидел. Он сунул руку в карман мантии и вытащил оттуда несколько желтых конфет. — Лимонную дольку? Губы Гарри сами собой растянулись в улыбке. Дамблдор всегда оставался Дамблдором, где и когда бы он ни был. — Пожалуй, откажусь, профессор, — он на мгновение поколебался, но потом глубоко вдохнул и тряхнул головой. У него было важное дело, и он должен сделать это, несмотря ни на что. — Я хотел спросить, профессор, не могли бы вы помочь мне кое с чем? Дамблдор моргнул, глядя на него своими светло-голубыми глазами, пораженный внезапной серьезностью его тона. Тем не менее, его борода дернулась, выдавая улыбку мужчины. — Конечно, Гарри, все, что угодно. Ох. Вероятно, позже он пожалеет об этих словах. Все-таки, Гарри по натуре оставался слизеринцем, как ни крути. — Не будет ли с моей стороны слишком нагло попросить вас добавить к тому письму, что вы собираетесь отправить, еще одно? Это очень важно. Мерцание в волшебных глазах Дамблдора немного потускнело, но не исчезло полностью. — Что же тебе нужно, мой мальчик? Почему сейчас? Почему именно он? — Я полагаю, Николас Фламель обладает знаниями в самых разных областях. Он прожил достаточно долго, много путешествовал и узнал столько всего, что, наверное, сейчас похож на ходячую энциклопедию, — Дамблдор снисходительно улыбнулся, но по мере того, как Гарри продолжал, выражение его лица становилось все более и более мрачным. — Информация, которую я ищу, не совсем для меня. Вы не хуже меня знаете склонность Тома зацикливаться на каких-то идеях и не отпускать их, независимо от того, насколько это вредно для его разума и тела, магии и души. Я боюсь… — Гарри слегка сморщил нос, испытывая противоречивые чувства. Что он должен сказать? Как много он может рассказать? — Возможно, вам стоит присесть, профессор. Дамблдор удивленно приподнял брови, услышав предложение, но, тем не менее, позволил отвести себя в тень дерева прямо за стенами замка, где по кругу были расставлены небольшие лавочки. Он сел и постепенно увеличивающимися глазами наблюдал, как Гарри Эванс расхаживал вокруг, рассказывая поистине невообразимые вещи. — ...Мне кажется, вы лучше всех подходите для этого. Простите, что взваливаю эту ношу на ваши плечи, профессор, но в будущем вы бы сделали то же самое, если не больше. Уж в этом-то я уверен, — улыбка, с которой он повернулся к профессору, была мрачной, немного грустной и на удивление понимающей. — Я много раз пытался изменить ход событий в будущем. Я видел, во что все это выливалось, так или иначе. Я пытался остановить разрушительное проклятие, пытался избавить нас от горя, которое должно было случиться. Но, кажется, ничто из того, что я делал, не могло его остановить, все происходило именно так, как должно было изначально, и осознавать это было... так тяжело, профессор. Смотреть, как все предначертанное становится реальностью, знать, как все будет происходить дальше, и не иметь достаточно сил, чтобы это остановить, — его зеленые глаза закрылись. Гарри глубоко вздохнул. Сейчас он мог видеть конец нити, отмеренной ему больше полугода назад: теперь он был ближе, так пугающе близко, как никогда прежде, а за ним... чернела темнота. Пустота. — Я думаю, у меня осталось не так много времени, профессор. И мне нужно, чтобы вы сделали это для меня. Пожалуйста. Когда он повернулся к мужчине, то от удивления чуть не споткнулся. Блеск в искрящихся голубых глазах потух, а лицо побледнело, точно как в день смерти Аурелиуса. Гарри мигом пожалел, что свалил это знание на его плечи. Но, справедливым было бы заметить, что в свое время Дамблдор поступил с ним не лучше. Гарри достал письмо для Николаса Фламеля, которое он накануне старательно выводил самым аккуратным почерком, на какой только был способен, и протянул его Дамблдору. Профессор пробежался по нему глазами раз, другой, и снова посмотрел на Гарри. — Вы должны пообещать, профессор. Если худшее случится, пообещайте, что не позволите ему пойти по тому пути. Пообещайте мне, что он не потеряет себя во тьме. Я не могу изменить будущее, — горько закончил Гарри, слезы текли по его щекам, — но, возможно, сможете вы. — Гарри… — Профессор Дамблдор, прошу вас, — он готов был умолять. — Я все сделаю, Гарри. ~ Приход долгожданного письма ознаменовался не таким большим ликованием, как можно было бы представить. Гарри уже знал, что оно придет сегодня, и предполагал, что за этим последует. Лечить шрамы от проклятий было непросто. Для этого требовался разрушитель проклятий, также специализирующийся на целительстве, что, судя по всему, было большой редкостью в Соединенном Королевстве. В письме говорилось, что целитель прибудет ровно в пятницу днем, готовый провести консультацию, чтобы выяснить, как появились шрамы у Гарри и насколько они связаны с его магией и душой. И если операция пройдет хорошо, у Эванса будут все выходные, чтобы набраться сил и вернуться к занятиям в понедельник. Гарри отнесся к этому плану, мягко говоря, скептически. Возможно, шрам на руке и занял бы не больше пары часов, но вот шрам на лбу… подсознательно он догадывался, что он имеет прямую и уже почти неразрывную связь с его душой. Все-таки была причина, по которой он перенесся в прошлое так далеко. Он знал, что это был… если можно так сказать, несчастный случай. Но все же... даже сейчас он чувствовал, как пульсация той части его души ведет его в одном-единственном направлении. И Гарри знал, что если пойдет по нему дальше, то на другом конце встретит никого иного, как Тома Риддла. Его душа была слишком тесно связана со злополучным шрамом, и избавиться от него не представлялось возможности. Да и, если говорить откровенно, не то чтобы Гарри хотел от него избавляться. Целительница оказалась суровой на вид женщиной в строгой одежде. Она напомнила Гарри Кассиопею, когда ему только довелось познакомиться с ней путем попадания в лазарет — еще до того, как та открылась ему и начала вести себя как обеспокоенная мать-наседка. Гарри не думал, что эта ведьма перейдет с ним на “ты” также легко. И все же, касание ее пальцев к его шраму было бережным и даже нежным, несмотря на то, что голос был лишен всяческих эмоций. Как и предполагалось, ведьма начала обследование со шрама на руке. Он был более свежим, и не так сильно переплетался с его магией, затрагивая лишь верхние слои кожи. По ее словам, нить, связывающую его волю обязательством выполнять написанное кровью на руке, можно было достаточно легко перерезать. На процедуру потребовалось бы время, по крайней мере, три-четыре часа, и она обещала быть весьма болезненной. Но это все еще было выполнимо. А что касалось шрама на голове… целительница не могла сказать точно. Для начала, она понятия не имела, чем вообще он являлся, и даже когда Кассиопея объяснила обстоятельства его появления, ведьма все еще оставалась в неведении относительно его истинной природы. Гарри держал рот на замке, позволив Кассиопее говорить за него, и не добавил никакой другой информации, которая могла бы помочь процессу. (Кассиопея даже бросила на него несколько испытующих взглядов, однако он продолжал молчать, словно воды в рот набрал). Перед проведением операции у Гарри имелась только одна просьба: не подпускать к лазарету Тома, сколько бы усилий для этого ни потребовалось. Благо, Мирабель взяла на себя задачу держать Тома за стенами Хогвартса в этот день, а точная дата прибытия целительницы изначально держалась в секрете. Когда целительница начала читать заклинание, Гарри схватил Кассиопею за руку. Другая его ладонь была зажата в стальных тисках руки ведьмы, которая размахивала над ней палочкой, выводя рунические письмена на его коже. Вскоре его накрыло болью, словно сама кожа начала отделяться от костей, притянутая сильной магией волшебницы. Он буквально чувствовал, как брыкается, как сопротивляется проклятье, из последних сил цепляясь за его плоть. Боль была такой, словно он снова оказался на мерзких отработках у Амбридж, причем на всех и сразу. За три часа, что проходило лечение, Гарри несколько раз терял сознание, просыпался с дикими криками и снова погружался в беспамятство, продолжая кричать. Его лицо было мокрым, глаза опухли, а все, что находилось ниже уровня локтя на левой руке, казалось, было натянуто как провод под напряжением. (Если избавление от простого проклятия Кровавого пера так сильно подействовало на него, то что с ним сделает крестраж на лбу, если кто-то когда-нибудь попытается его вытащить? О, он умрет. Он умрет, он, определенно, умрет…) — Гарри. Гарри! Все закончилось, солнышко, дыши, все хорошо. Знакомые заботливые руки бережно переложили его на чистую подушку. Волшебная палочка наколдовала зелье прямо в его животе, но его так сильно трясло, что Гарри чуть не выплюнул жидкость обратно. Затем зелье подействовало, и его незаметно накрыло невесомой вуалью снов. К тому времени, когда Том Риддл вернулся, Гарри уже лежал на своей кровати, рука была туго обмотана несколькими слоями бинтов, а глаза казались все еще опухшими от слез. Том скользнул взглядом по нему, спящему на больничной кровати в таком уязвимом положении, и перевел разъяренный взгляд на Мирабель и Кассиопею. — Что это значит? — Это нужно было сделать, Том. Не смотри на меня так. Ты думаешь, мне нравилось видеть, как он страдает от боли? — Если это привело к такому результату, то я имею полное право винить тебя хоть до конца твоей жизни! — процедил Риддл в ответ, в синих глазах мелькнули красные искры. Он продолжил, медленно чеканя слова. — Тебе и твоему крохотному мозгу хоть на мгновение приходила мысль, что ты могла бы обратиться за консультацией в Министерство магии? К тем же гоблинам? В мире существует множество целительных практик, Кассиопея. По крайней мере, одна из них должна быть лучше... этого. Кассиопея вытянулась в струнку и ощетинилась, как рассерженная кошка, приготовившись возразить. Да как он смеет говорить с ней так, будто ей наплевать на своего мальчика, как он смеет даже намекать на это! — но Мирабель положила ладонь на ее плечо. Ее зеленые глаза с суровым укором посмотрели на Тома. Тот отвернулся от них, опустился на колени рядом с кроватью и нежно провел рукой по кудрям Гарри, наблюдая за его ровным дыханием. Том был похож на разъяренную змею, готовую в любой момент повернуться и укусить, если ее спровоцируют. Кассиопея вздохнула. Конечно, ей было нелегко наблюдать, как Гарри кричит и пытается увернуться от волшебной палочки, вытягивающей из него проклятие. В течение одного долгого мгновения, когда Гарри потерял сознание в первый раз и крики наконец стихли, она испытала настоящий ужас от мысли, что ее мальчик перестал дышать. Ее сердце тогда почти остановилось. Но, к счастью, Гарри все еще был жив, мирно смотря сны в своей постели, и теперь над ним возвышался его личный дракон, самый надежный защитник на свете. ~ Ни для кого не стало удивлением то, что Гарри предпочел отказаться от повторной консультации с той же целительницей по поводу своего шрама на лбу. Дни, последовавшие за удалением проклятия на руке, он провел в постели, восстанавливая силы и принимая питательные зелья вместо настоящей пищи, поскольку его желудок, казалось, капризно отвергал все, что ему предлагали. Том отказывался оставлять его одного дольше, чем это было необходимо, и в те моменты, когда они оставались наедине, Гарри практиковался в новообретенном навыке — лжи. Прежде Гарри даже не осознавал силу проклятия, которое застряло в шраме на его руке, и не придавал значения тому, как магия и тело пытались бороться с его действием каждый раз, когда он пытался солгать. Оно не доставляло ему особых проблем, но все-таки, оно там было. А теперь исчезло. Учиться лгать спустя почти год было... интересным опытом. Гарри по натуре не был хорошим лжецом. Он умел уходить от вопросов и не отвечать на них прямо, но лгать со спокойным лицом другому человеку было искусством, которым он так и не овладел. Ложь, как научила его жизнь, всегда влекла за собой неприятности. А неприятности нередко означали боль. Иронично, но Амбридж, сама того не ведая, пыталась использовать против Гарри то единственное, чего у него никогда не было. Том Риддл же, в отличие от него, достиг настоящего мастерства в этом деле и теперь во всю тренировал на нем свои преподавательские навыки. — Еще раз. Гарри буквально давился неудержимым смехом, из-за чего никак не мог продолжить говорить, и даже когда он пытался придумать что-то максимально простое и обыденное, ничего не шло ему на ум. Наконец, слегка переведя дыхание, он выдал: — Ла-адно, я э-э… изобрел ложку, которой можно есть только томатный суп по вечерам, — стоило ему закончить предложение, как уголки губ тотчас дернулись, в то время как руки начали нервно сжиматься на коленках, на которых уютно устроился свернувшийся калачиком дракон. Справедливости ради, Гарри всегда охватывало необъяснимое волнение, когда они с Томом оставались только вдвоем. Риддл, который до этого смотрел на него, устало закатил глаза. — В хорошей лжи всегда есть доля правды, Гарри. Пока ты не свыкнешься с этим, возможно, не стоит рассказывать что-то настолько нелепое, особенно учитывая, что ты пока не умеешь контролировать свое выражение лица. — Тогда попробуй сам. — Я стал причиной вымирания динозавров. Они были слишком раздражающими. Гарри прыснул, падая лицом вниз на колени Тома, не в силах сдержаться. Риддл сказал это с таким убеждением, с таким серьезным выражением лица, что Гарри не мог не восхититься его талантом. — Еще раз! Скажи еще раз! Том покачал головой, снисходительно улыбнувшись. — Моя нога — это достояние нашего государства. Относись к ней с уважением и перестань вытирать руки о мои брюки, — Гарри немедленно поднялся и прекратил это делать, с досадой посмотрев на свои пальцы, испачканные крошками от печенья. Том положил руки на его плечи и легонько сжал. — Теперь твоя очередь. — Я, э-э-э...… О! — Гарри выпрямился, выпятил грудь и задрал нос. Он попытался придать своему лицу более нейтральное выражение, но вместо этого надулся, как нахохлившийся воробей. Том прикусил щеку изнутри, чтобы не рассмеяться раньше времени. — У меня есть армия, которая помогает мне сражаться с темными лордами, — его брови слегка сдвинулись, а пальцы подрагивали, словно хотели за что-то ухватиться. — ...и армия кошек, — в конце добавил он, словно только что это додумал. Том улыбнулся ему. — Почти получилось, — ободряюще сказал он, и Гарри сразу сдулся. — А теперь скажи мне, что это ты изобрел круглые очки в металлической оправе и только поэтому носишь их каждый день, и потом мы сможем пойти поесть. ~ Гарри очень хотел успеть провести со всеми как можно больше времени. Он провожал Ориона в библиотеку и потом сидел рядом с ним, положив голову ему на плечо, пока его друг читал. Он составлял компанию друзьям, устраиваясь сбоку от Абраксаса на диване у самого камина во время их уютных посиделок в Общей гостиной. Он помогал Мирабель ухаживать за растениями каждый день после обеда и наслаждался ощущением свежей земли на пальцах, пока профессор делилась с ним их особыми свойствами и характерными чертами каждой фазы их роста. Он помогал Кассиопее в лазарете (хотя, скорее, больше мешался под ногами, но Мадам нисколько не возражала): застилал кровати, расставлял зелья по нужным отделениям в медицинском шкафу, записывал пациентов и их болезни в книгу учета, где отслеживались все посещения больничного крыла. Он спускался в Подземелья, чтобы составить компанию Слизнорту, пока тот варил очередные зелья, и слушал его рассказы о своей юности, о старых друзьях и знаменитых вечеринках. Порой он даже увязывался за Дамблдором, как потерянный утенок за мамой-уткой. Но гораздо, гораздо чаще он проводил время с Томом. Он засыпал и просыпался в объятиях Тома, который оборачивался вокруг него всеми конечностями, словно настоящая большая змея; сидел с ним на уроках и во время еды, прислоняясь к нему в поисках поддержки и ласки. Он просто… подолгу любовался Риддлом, не имея сил оторвать от него глаз и чувствуя, как что-то колет в груди, как раз там, где заполошно билось влюбленное сердце. Он с поразительной жадностью вглядывался в ставшие родными черты: редкие родинки на бледной коже, небольшая горбинка на носу, которую можно было заметить только в профиль, длинные ресницы, прикрывающие синие выразительные глаза. Темные пряди волос, ставшие заметно короче, теперь волнами падали на высокий лоб, а по утрам забавно топорщились во все стороны. Большие ладони, всегда с такой нежностью и любовью обнимающие Гарри, что он чувствовал себя абсолютно неуязвимым. В начале июня Гарри стало по-настоящему сложно делать вид, что все хорошо. Он написал письма всем важным людям в своей жизни здесь, всем без исключений, и спрятал там, где их могли бы найти, пусть и не сразу. Он был уверен, что если его друзья целенаправленно будут искать послания от него, то в конце концов отыщут искомое. Времени оставалось все меньше. Его времени оставалось все меньше. Гарри никогда не боялся ухода и Смерти как таковой. Но сейчас… сейчас на сердце чувствовалась тяжесть, а в горле застрял тугой комок невысказанных эмоций. Рассуждая логически, он знал. Попытки изменить будущее не принесли результатов. Он бы узнал так или иначе. Он пытался, и далеко не единожды. Сейчас у него было ощущение, что еще немного — и он сломается под тяжестью всех знаний, которые нес в своей голове все это время. Но по крайней мере, он знал, что его друзья будут в безопасности. И все-таки… Все-таки ему ужасно хотелось с кем-то разделить эти знания. Том Риддл был объективно плохим вариантом. Конечно, Том был довольно рационален. Но в той же степени он был злопамятен. Кроме того, ему была присуща определенная жестокость, и Гарри боялся того, что он мог сделать, если узнает о масштабах событий, которые ждут его в ближайшем и не очень будущем. Но все же... Рассказать кому-то другому, даже под клятву о неразглашении, значило подставить этого человека под удар. Объективно, Том Риддл был самым могущественным волшебником из всех, с кем бы Гарри мог поделиться информацией. У него была подстраховка в виде крестража и в придачу к этому огромный магический резерв, и если кто-то и мог выдержать последствия выбора Гарри, то это мог быть только он. Кроме того, Эванса убивала невозможность выложить все начистоту своему любимому человеку, своей второй половинке, родственной душе, рассказать ему обо всех страхах, которые довлели над ним. Обо всем, что ему пришлось пережить у Гриндевальда, и о той опасности, что надвигается на него сейчас. И вот, в начале июня Гарри решился на смелый шаг. Он подумал, а что, если он не мог изменить прошлое, просто потому что это изначально было не его время? Но это было время Тома Риддла. Возможно, Гарри выбрал не самый удачный момент для разговора о будущем. Но... его время с пугающей скоростью утекало сквозь пальцы. Занятия закончились, и выпускные экзамены были в самом разгаре. Том Риддл выглядел менее собранным и идеальным, чем обычно: белая рубашка на спине измялась, волосы были растрепаны, белки глаз слегка покраснели от недосыпа, а уголки губ были опущены почти постоянно. Ни у кого не хватило бы наглости сказать, что этот человек относится к учебе недостаточно серьезно. Несмотря на увеличившуюся учебную нагрузку, Том находил время для Гарри, пусть их совместные посиделки в основном и проходили за листанием конспектов и импровизацией экзаменов, когда Гарри перебирал в руках карточки с вопросами, задавая их Риддлу, который всегда отвечал безупречно. В один из таких дней, когда они уже отказались от идеи вновь взяться за повторение пройденного, после того как Гарри чуть не уснул на плече Тома, уронив на пол стопку исписанных пергаментов, Эванс наконец решил осуществить задуманное. Когда Том поднялся с дивана, он осторожно потянул его за рукав рубашки, останавливая. — Мне нужно кое-что рассказать тебе, — тихо сказал Гарри, скользнув рукой с рукава на ладонь Риддла и переплетая их пальцы. — Это может подождать до завтра, любовь моя? Если честно, я чертовски вымотан. — Пожалуйста, — просящим тоном повторил Эванс. Том, должно быть, заметил, как дрогнул его голос, или как румянец сошел с лица, а глаза подозрительно заблестели. Он осторожно присел на край дивана и взял чужие руки в свои. — Тогда я тебя слушаю. — Гриндевальд нагрянет в Хогвартс в последний день экзаменов. К тому времени, как уйдет последний экзаменатор, он постучит в дверь нашего класса. И он будет не один. Темно-синие глаза Риддла вмиг налились красным, таким ярким и густым, словно свежая кровь. Эмоции исчезли с его лица, но руки почти до боли сжались на руках Гарри. Он не стал выговаривать ему, что стоило бы сказать о таком раньше, не стал пенять, что узнав об этом заранее, они могли бы лучше подготовиться. — Должен ли я знать что-то еще, любовь моя? – его голос был по-прежнему мягким и спокойным. Но глаза… в них застыло нечто кровожадное, а легкая улыбка казалась смертоносной. Гарри почти мог чувствовать в потяжелевшей магии вокруг, как что-то страшное, хищное, опасное поднимается и щерится внутри его любимого слизеринского старосты. Монстр внутри него проснулся и был готов броситься в погоню за сильной жертвой. Гарри вздохнул, прижимаясь к нему всем телом и пряча лицо на плече Тома. Риддл с неохотой отпустил его ладони, и тут же его руки захватили Гарри в объятия, больше напоминающие тиски, и усадили его на колени. — Это все, что я вижу, – прошептал провидец. — Может, позже ты увидишь больше, прелесть. Не переживай из-за этого. — Нет, Том. На этом видения заканчиваются. Я вообще ничего не вижу. Ни твое будущее, ни мое, ни чье-либо еще. Это конец. Как бы я ни старался, я… — Нет, — неверяще выдохнул Том, осознание медленно доходило до него. — Нет, — повторил он, внимательно вглядываясь в каждую черточку на лице Гарри, его магия полыхнула темным и собственнически окружила Эванса защитным коконом. — Разве ты не помнишь, прелесть? Я дал клятву. Никто и никогда больше не прикоснется к тебе с намерением причинить вред. Ничто и близко не подойдет к тебе. Пока я жив, этого не случится. Том наклонился к Гарри, обхватил его голову руками и нежно прижал к себе, снова и снова шепча слова обещания. — Нет такой силы на земле, которая могла бы разлучить меня с тобой, Гарри. Ни один смертный не встанет между нами. Сердце Гарри кольнуло болью. Сейчас он боялся множество вещей, и по иронии судьбы все они так или иначе были связаны с Томом. Что он сделает, если… когда Гарри не станет рядом? Что произойдет с их миром, если он не будет стоять на его стороне? Сохранит ли Том спокойствие? Придет ли в ярость? Станет кричать и бросаться убить всех последователей Гриндевальда? Будет ли он все так же желать бессмертия? Гарри судорожно вздохнул, изо всех сил пытаясь сдержать слезы. Никогда еще смерть не давила ему на плечи такой тяжестью. Он прильнул ближе к Тому и позволил себе хотя бы на время раствориться в его теплых, надежных объятиях. (Том дал клятву, и он сдержит ее. Даже если для этого ему придется перевернуть небо и землю. Он начал с того, что рассказал обо всем Кассиопее, и закономерно, с этого момента слухи распространились среди всех их друзей. К концу недели у них уже готов был план, как заманить Гриндельвальда в ловушку, а также запасной план, и еще несколько, на случай если первые не сработают. У них получится. У них обязательно получится). ~ День “X” настал раньше, чем можно было представить. Гарри не решался упоминать вслух какие-то детали пришествия Гриндевальда, пряча настойчивый шепот будущего глубоко в своем сердце. В конце концов, не стоило забывать, что Гриндевальд также был провидцем. А значит, попытки изменить их судьбу действительно могли закончиться весьма плачевно. Гарри откинулся на плечо Тома и тяжело вздохнул. Он ни на секунду не верил в то, что им и правда судьбой предначертано быть вместе. Не было никакой причины, чтобы она оказалась так жестока. (С другой стороны, жизнь, от начала и до конца прожитую с тенью Смерти за спиной, тоже доброй не назовешь.) Они были обречены с самого начала: они и их отношения. Душа взамен на душу, жизнь взамен на тело. Они были так тесно переплетены, что у них не было никакой возможности избежать участи друг друга. Не имело значения, куда они стремились, не важно, что между ними огромной пропастью зияли пятьдесят лет, где бы они ни оказались, они оставались связаны друг с другом. Они не были соулмейтами, отнюдь. И все же их души существовали вместе, танцевали по жизни в едином ритме, известном только им двоим. И все же, Гарри был жив, и Том тоже. Гарри подумал о Волдеморте, его красных глазах и паучьих длинных руках. О его удушающей темной магии и внушающей страх фигуре. Его магия была на вкус как Вселенная, необъятная, как и холод, ее населяющий. Он вспомнил кровь, проливающуюся на старую могилу и зеленую вспышку заклинания. (Ненависть…) Потом он подумал о Томе. Его синих глазах, больших руках и тепле в его голосе, когда что-то забавляло его без видимой на то причины. Он подумал о его мимолетной улыбке и остром уме. Магия Тома не была ни доброй, ни теплой, но она нежно поддерживала Гарри каждый раз, окутывая его словно мягкое покрывало. (...превращалась в любовь.) Ненависть и любовь. Кто бы мог предположить, что в итоге они придут к этому? Даже Норны, долгое время плетущие и распускающие полотно жизни Гарри, придирчиво рассматривающие каждую нить, вряд ли могли предсказать такой исход. Их отношения. Их конец. И их начало. Да, они были обречены. Но они были обречены вместе. В спокойствии Тома Риддла слишком неприкрыто читалась холодная, жгучая ярость. Его магия кипела под кожей, словно готовый к извержению вулкан. Гарри не думал, что когда-нибудь видел любимого слизеринца настолько разгневанным и готовым убить за малейшее неверное движение. Он походил на змею, в броске разинувшую пасть, истекающую ядом. Том обхватил его со спины обеими руками, взгляд его синих глаз был направлен куда-то вдаль, на бесконечное море деревьев, окружающее замок. Гарри закрыл глаза. Война то и дело наступала ему на пятки. Теперь Темный Лорд стучался в двери школы, полной невинных детей, охваченный жаждой вернуть то, что никогда ему не принадлежало. Но Гарри больше не дрогнет. Он не мог потерять кого-то снова. Пусть его тело сгорит в адском пламени, если он допустит, чтобы с его самыми дорогими людьми случилось что-нибудь страшное. Он вздохнул. Вдох. Выдох. Он все отчетливей ощущал магию, которая окружала его, словно саван, с тех самых пор, как началось его незапланированное путешествие из Хогвартса. На краю сознания он мог уловить даже некоторые очертания: голубую завесу, ожидающую, когда ее откинут, чтобы раскрыть все возможные и невозможные вселенные. Когда он снова вдохнул, в его голове пронеслись обрывки образов, похожие на движущиеся картинки, беспорядочные и слишком быстрые, чтобы ухватиться за что-то одно, но этого было достаточно. У всего имелось начало, и у всего имелся конец. Гарри открыл глаза и поднял голову. Пара темно-синих глаз с красными искрами смотрели на него сверху вниз, обещая безусловные защиту и любовь. Гриндевальд придет. И не выберется отсюда живым. (Пусть даже сам Гарри тоже не выберется невредимым из грядущей схватки.) ~ Эта ночь станет последней в жизни Темного Лорда. Не имеет значения, погибнет он от руки Тома или кого-то другого, это неизбежно случится. Это лаконичное утверждение уже стало для него свершившимся фактом, закрепленным в уме и высеченным в камне. Тому просто нужно было придумать, как лучше это осуществить. Упрямый взгляд Гарри только укреплял его в своем убеждении. Провидец не говорил о том, что должно произойти, но Том читал его чувства в невербальных жестах: наклоне головы, горящем взгляде, ощущении его легкой магии, в защитном жесте тянущейся к нему. Гарри был напуган. Но они справятся с этим. Вместе. Он позаботится, чтобы с ними обоими все было в порядке. Гарри посмотрел на лес вдалеке, и Том с поразительной ясностью понял — время пришло. Он наклонился, оставляя поцелуй на любимой макушке, и по магической связи отдал единственный приказ частичке своей души, стоявшей рядом с ними на четырех металлических лапах. Дракон повернул голову, его красные глаза впились в Тома горящим огнем. Теперь, даже если с ним что-то случится, дракон будет защищать Гарри до самого конца. ~ Все произошло быстро. Ряды авроров разошлись за секунду до того, как прогремел взрыв, сметая людей, растения и статуи, словно они были всего лишь игрушками на пути к чему-то гораздо большему. А затем авроры набросились друг на друга. Гарри резко выдохнул, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Началось. Часть "авроров" кинулась к студентам, высыпавшим во двор, в то время как другие отошли в сторону, направив палочки на защитный купол, стараясь пробить там брешь, сквозь которую могла бы проскользнуть небольшая армия. Повсюду летали вспышки заклинаний, превращая тихий двор в смуту. Солнце почти скрылось за горизонтом. Том стоял рядом с ним, держа его за запястье и слегка приподняв палочку. Он холодным взглядом наблюдал, как аколиты, одетые в мантии авроров, приближаются к ним. Гарри увлек Тома прочь, прежде чем тот успел сцепиться с ближайшим нападавшим, уводя его все дальше, дальше и дальше, чтобы успеть ускользнуть незамеченными, и направился к Запретному лесу. Том не отставая бежал за ним — даже при том, что он не мог его видеть, связь их душ была такой сильной, что могла бы сравниться, пожалуй, с половинками двойной звезды, неизменно вращающимися вокруг друг друга. Смерть невесомой мантией укрывала Гарри от чужих глаз, камень теплом отдавался в кармане, а палочка подрагивала от нетерпения в ожидании момента, когда ей воспользуются в последний раз. Время пришло. Либо он сдастся, либо встретится с судьбой лицом к лицу. — Все будет хорошо, — повторял Гарри себе под нос снова и снова, как только солнце полностью село, — все будет хорошо, — бормотал он на бегу. Дальше от Хогвартса, дальше от беззащитных учеников, запертых внутри защитного купола. Дальше. В конце концов, Гриндельвальд знал, где находятся все выходы из замка, даже те, куда не доходили защитные чары. Он заглядывал в сознание Гарри столько раз, что и не сосчитать, и как бы тот ни старался оградить эти части воспоминаний от посягательств Темного Лорда, они оставались практически на виду, постольку эта информация укоренилась в нем слишком глубоко. Ведь Хогвартс, как ни крути, был его домом. Было бы странно не знать его вдоль и поперек, как свои пять пальцев. Их план был довольно глупым. (Кассиопея с самого начала выступала против, еще когда услышала его от Дамблдора — тогда ее по-кошачьи желтые глаза потемнели от гнева и она выплюнула в лицо профессору, что если ему так нужна живая приманка, пусть поищет в другом месте. Мирабель тихо сидела рядом с ней, ее взгляд был суровым, но понимающим, когда она встретилась с горящими решимостью глазами Гарри.) Это был действительно глупый план — снова позволить Дамблдору манипулировать собой, увести Темного Лорда за собой как приманенную кроликом гончую, вовлекая в гонку, которая могла бы окончится для Гарри смертью. Но это был единственный стоящий план, который они смогли придумать. Увы, на их стороне не было элемента неожиданности: как и Гарри, Гриндевальд мог предвидеть все их действия. Сам Гарри увидел три варианта развития событий: Гриндевальд будет пробираться по Хогвартсу, ища Гарри и Дамблдора и убивая на своем пути кучу невинных детей. (В этом случае Том бы погиб). Или, он оставался за пределами защитного купола, добивался его разрушения посредством своих неимоверных сил, а потом в порыве ярости сжигал со своими аколитами всех попадающихся на пути внутрь учеников и учителей. (Абраксас и Орион пали бы одни из самых первых). Или, сам Гарри бежал через Лес, уводя Темного Лорда навстречу Смерти. (В этом будущем умирал уже Гриндевальд, ослабленный и стоящий на коленях). И на этом его видения обрывались. Гарри не мог видеть ничего другого, кроме этого момента, как бы сильно ни старался. Так что он продолжал бежать через Лес, все дальше и дальше, видел, как он меняется и сгущается, и молился Судьбе не оказаться снова в ловушке, как птица в волшебной клетке. Он не переживет этого во второй раз. Том должен был сейчас следовать за ними на расстоянии, а Дамблдор, скорее всего, уже ждал их с Гриндевальдом в оговоренной точке. Единственное, что они, возможно, не учли, это вражеские авроры, которые оказались внутри защитных чар. В любом случае, сейчас было слишком поздно что-то менять. Гарри просто не смог бы этого сделать. Или как минимум, поменяв что-то снова, он бы изменился сам, вновь потеряв частичку себя. Он понял это, как только ступил в Лес, пробегая мимо высоких деревьев, медленно пробуждающихся от глубокого зимнего сна, он угадывал это по тяжести своих шагов, по блеснувшему в небе боку луны. Это знание жило внутри него уже долгое время. Дольше, чем он готов был признать. И все это время он хранил молчание. Не стоит поднимать панику, думал он. Не нужно больше горя. В глубине одного из его карманов, в тайне от него самого пригрелся маленький кусочек золота в виде двух колец, опоясывающих крохотные песочные часы. В верхней половине застыли всего несколько песчинок — те крохи времени, что ему остались. (Может быть, Гарри стоило больше молиться повелителю Времени, а не злодейке-Судьбе). ~ Том Риддл следовал за ними по пятам, как грозный дракон, ревностно охраняющий свое сокровище. По пути он уже убил двух аколитов и краем глаза заметил третьего, что быстро петлял меж деревьев, увязавшись за ним следом. Стоило Гарри пересечь сигнальную линию, как над его плечом схлестнулись две вспышки магии. Дамблдор и Гриндевальд столкнулись, как две планеты, вскинули палочки и пространство взорвалось от множества неизвестных Тому заклинаний. Они отпрянули друг от друга так же быстро, как встретились, и стали кружиться в магическом танце по открытой поляне, которую то и дело освещали разноцветные лучи из волшебных палочек. Они бросались друг на друга и стремительно расходились врозь, уворачиваясь от проклятий и сглазов. Заклинания Дамблдора быстро набрали силу, и профессор уже заметно одерживал верх. Его магия в ночной темноте казалась еще более яркой и могущественной, словно возвродившийся из пепла феникс. Внезапно Том увидел, как на другом конце поляны Гарри бросился бежать, спеша как можно быстрее скрыться среди деревьев. Похоже, что-то пошло не так. Он окинул сражающуюся перед ним пару, окруженную кольцом рун, запрещающим кому-либо еще вмешиваться в бой, новым взглядом, и его глаза загорелись. Яростный крик вырвался из его груди и затерялся в ночи, пока его магия ядовитыми змеями кинулась на начертанные им самим не так давно руны, постепенно растворяя ловушку. Увы, у Тома не было другого варианта быстро добраться до Гарри, кроме как напрямую пересечь поляну. На бегу он кинул убивающее заклятие в спину Гриндевальда-самозванца, совершенно не заботясь о том, что мог попасть в Дамблдора. Не став медлить, чтобы увидеть, как лицо мужчины искажается в предсмертной судороге, он вихрем пронесся мимо изумленного профессора и ринулся вслед за Гарри. Том чувствовал, как его собственная магия пульсирует вокруг Эванса, словно живое сердце, — и это было его единственным утешением, пока он бежал все глубже в темную лесную бездну. ~ Гриндевальд не дал ему ни секунды передышки. Он стрелял заклинанием за заклинанием, не затем чтобы убить, но чтобы покалечить и вывести из строя, а затем догнать и схватить. Гарри бежал по бугристой земле, едва не задевая близко растущие деревья и перепрыгивая через корни так быстро, как только мог. Он судорожно размышлял, где сейчас Том и заметил ли он, что человек, пойманный в ловушку рунического круга вместе с Дамблдором, — на самом деле самозванец. Дракон, привычно обвивающий запястье, опасно нагрелся, но не увеличивался — он понимал, что был слишком медлительным и крупным, чтобы помочь в погоне в лесной чаще. Он наверняка попытался бы заживо поджарить Гриндельвальда, если бы тот подобрался слишком близко, но пока Гарри мог обойтись без его помощи. Он постарался оставить за собой ловушки, разбрасывая особо вредоносные вещички из Зонко везде, где только мог, молясь, чтобы темный волшебник угодил хоть в одну из них. По громким хлопкам и звуками взрывов за спиной он понял, что задумка удалась. Дракон наконец спрыгнул с его запястья, и Гарри повернулся, чтобы снова сразиться с Гриндевальдом лицом к лицу. Боковым зрением он увидел тень надвигающегося монстра, но сразу за ним из-за деревьев вышел Том Риддл с поднятой палочкой, на кончике которой уже разгорался зеленый огонек заклятия. Гриндевальд без промедления повернулся к нему лицом, давая понять, что появление Тома не стало для него сюрпризом — он его предвидел. Гарри покрепче перехватил старшую палочку и, откинув прочь все приличия, выстрелил мужчине в спину. Гриндевальд крутился между ними, отражая заклинания и проклятия и играюче уворачиваясь, на лице его играла безумная улыбка. Его разноцветные глаза были широко раскрыты, а седые волосы встали дыбом из-за неистовой силы магии, рвущейся из его палочки. А потом он кинул заклинание в Тома, и оно попало точно в цель, проскользнув под щитом, как по маслу, и в тот же самый момент в Темного Лорда прилетело брошенное Риддлом Диффиндо, идеально вписавшись в локтевой сустав и начисто оторвав руку, все еще сжимавшую палочку. Том с глухим звуком упал на землю: сознание разрывалось от нахлынувших кошмаров и страхов вперемешку с воспоминаниями, заставляя его закричать. И… Мир Гарри кончился. (Дракону нравилось быть драконом. Он помнил то время, когда был всего лишь кольцом, оставленным и забытым, спрятанным под защитными чарами на бесконечные дни. Он ненавидел одиночество. Но теперь у дракона был Гарри, и он всегда чувствовал тепло его кожи, его слов, его души. Теперь дракон знал, каково это — свободно летать по небу, ныряя вниз, к тайным озерам, и взмывая ввысь, к самым облакам. Дракон любил свою жизнь. Но Гарри он любил еще больше. В конце концов, когда-то он был частью души Тома. В нем жила тьма, настолько глубоко въевшаяся в его кости, плоть и кровь, что не было ни единого шанса избавиться от нее навсегда. Долгое время у него не было никого, кроме него самого, его Рыцарей и амбиций. А теперь у него было нечто гораздо большее, гораздо более ценное. Поэтому, когда зеленый луч пробился сквозь зазоры между стволами деревьев, зигзагами прокладывая себе путь к единственному существу, которое дракон когда-либо мог полюбить, он принял решение за секунду. Это было просто; на самом деле, для него это было честью. Это стало последней мыслью в затухающем сознании дракона — в следующее мгновение он пошатнулся, завалился в бок и рухнул на землю мертвой грудой металла). Гарри бежал сквозь кромешную темноту, пока впереди не показался слабый свет. Он моргнул и вдруг увидел себя и Тома в этом самом лесу: они самозабвенно целовались, озаренные светом луны и окруженные таким количеством магии, что у любого оказавшегося поблизости магла случился бы сердечный приступ. Он моргнул и снова оказался один посреди нигде, бегущий в непроглядную темноту перед собой. Моргнув еще раз, он увидел Сириуса, смеющегося в огне камина, его лицо все еще было немного изможденным, а волосы собраны в неряшливый пучок, который Гарри позже взял в привычку завязывать себе почти каждый день. Он моргнул — и стоявшие по обе стороны от него Абраксас и Орион залились смехом, потешаясь над бедными первокурсниками, которые пытались избежать дружелюбного приветствия Почти Безголового Ника. Моргнул снова — и оказался рядом с Гермионой и Роном у Черного озера. Гермиона положила голову Гарри на колени, пока Рон зачитывал ей свое эссе по зельеварению, хрустя красным яблоком и посмеиваясь с того, что не мог разобраться в собственном почерке. Он моргнул — и Кассиопея Блэк обняла его, нежно прижимая к себе, согревая своим теплом, пока он дрожал от страха после очередного кошмара. Он моргнул — и осознал, что летит на драконе вместе с Мирабель, громко хохоча во все горло, пока они скользили по воздуху над морем деревьев, рассекая безбрежные просторы. Он моргнул — и Аурелиус оказался рядом с ним на поляне в лесной глуши, а его верный огненный спутник перепрыгнул на колени Гарри, размышляя, где ему будет удобнее свернуться в клубок и вздремнуть. Он моргнул — и продолжил бежать, ощущая мокрые дорожки слез на своих щеках. Волна жара прокатилась по его телу: от пальцев на ногах, вверх, к животу, охватила торс и руки и достигла головы — и как только это произошло, Гарри запнулся о собственные ноги и упал, словно марионетка, у которой перерезали ниточки. Кислород по-прежнему поступал в его легкие, а холод, прежде сковывающий все его существо, куда-то пропал. Он дышал и с нарастающим удивлением и радостью осознавал, что чувствует связь с этим миром впервые с момента попадания в прошлое. А возможно, и впервые за долгие годы в его настоящем. Он оперся на руки, согнул ноги в коленях, и попытался сесть. Песочные часы в его кармане были пусты. Все началось, когда он попытался прийти в себя и понять, что происходит вокруг: перед глазами вдруг вспыхнул ослепительный свет, и из-под сомкнутых век потекли огненно-золотые дорожки. Каким-то образом, несмотря на глубокую ночь, сквозь деревья пробивались лучи солнца. Гарри протянул руку к небу, но свет исходил не оттуда. Гриндевальд резко остановился в нескольких футах от него, круглыми глазами и с приоткрытым ртом уставившись на мальчика, за которым гнался через весь лес. Золотой свет исходил прямо из того места, где сидел Гарри. О, как же долго он не чувствовал этого тепла Жизни! Холод все еще прятался где-то в закоулках его сознания, но теперь он уже не мог причинить ему вреда. Привлеченные магическим светом, лесные жители начали пробуждаться ото сна и выползать из своих домов, окружая Гарри. Эванс по-настоящему купался в солнечных лучах, и когда его взгляд упал на Темного Лорда, тот отступил на шаг. Ослепительно-яркий свет лился из глаз и приоткрытого рта мальчика, распространяясь вокруг него волнами тепла, стелясь по земле во все стороны. Ближайшие к мужчине деревья задрожали, их корни вспороли землю, вырываясь из нее длинными подвижными щупальцами, и в следующее мгновение они сомкнулись вокруг своей единственной цели — Гриндевальда. Корни схватили его прежде, чем темный волшебник успел даже подумать о том, чтобы использовать палочку или прибегнуть к способности предвидеть будущее и увернуться. Они сжимали его до тех пор, пока ему не стало трудно дышать, отсутствие кислорода в легких мешало сконцентрироваться на магии, текущей в нем, и все, что ему оставалось — это смотреть, возможно, впервые за всю жизнь со страхом в глазах смотреть на то, как проклятый мальчишка, что прежде сидел в нескольких шагах от него, подбирается к нему на четвереньках, словно осторожный хищный кот. Позади него возвышалась рыжеволосая женщина с зелеными сверкающими глазами. Со следами земли на одежде и капельками пота на висках от быстрого бега, она стояла у дерева, гордо выпрямившись, словно рыцарь, и касаясь коры тонкими пальцами. Из темноты рядом с ней вынырнула женщина с кошачьими глазами, одетая в боевую мантию. В руке она держала рунический кинжал, с которого на землю под ее ногами стекала алая кровь. На том месте, где красная жидкость окропила землю, медленно начал появляться большой круг, заключая Темного Лорда в клетку. С противоположной стороны возник еще один мальчишка, окровавленной ладонью замыкая магический круг. Геллерт Гриндевальд оказался в ловушке из рун и корней деревьев, высасывающих из него магию быстрее, чем он сам мог взять над ней контроль, он задыхался, пытаясь дотянуться до тех волшебных крох, что еще теплились где-то внутри, но в следующее мгновение с болезненным шоком осознал, что и они исчезли. Мальчишка-провидец приблизился к нему, и Гриндевальд увидел, вероятно, в последний раз, будущее, которое вот-вот должно было случиться на его глазах. Он судорожно пытался сделать глоток воздуха, дотянуться до магии, позвать на помощь — сделать хоть что-то! — но все безуспешно. Руки ребенка коснулись его тела, схватились за одежду, прежде чем дотронуться до кожи. Маленькие испачканные в земле ладошки обхватили его лицо. Свет, исходивший от мальчика, был таким ярким и ослепляющим, таким золотистым и теплым, каким может быть только солнце в ясный летний день. Как ни странно, перед глазами Геллерта пронеслось воспоминание о далеком летнем дне, когда он, стоя под раскидистым дубом, держал Альбуса за руку и давал обещание, которое они оба так и не смогли сдержать. Он открыл глаза, и воспоминание растворилось. Магия ребенка огнем прошила его насквозь, выжигая вены, кожу и его собственную магию. Гриндевальд открыл рот, чтобы закричать, но не смог выдавить ни звука. Он пожелал, чтобы Смерть забрала его здесь и сейчас, но она не была к нему милосердной. Когда он спустя некоторое время пришел в себя, то не смог увидеть ничего. Ни будущего. Ни мира вокруг. Неведомо как, неведомо почему, мальчишка не только выжег всю его магию, но и забрал его зрение. Он остался не более чем обычным сквибом. Тень человека, которого он когда-то любил, нависла над ним обещанием скорой смерти, и меч Гриффиндора опустился. ~ Том Риддл полз по земле, опираясь на локти, не обращая внимания на то, как острые ветки и корни впивались в его кожу. Том Риддл полз, окровавленный, с истощенной магией и лишенный половины души. Том Риддл полз, пока не увидел Гарри, сидящего в нескольких шагах от Дамблдора, который все еще крепко сжимал легендарный меч, и наконец-то мертвого Гриндевальда у его ног. Том замер. Гарри жив! Гарри был жив, и из его глаз лились серебряно-золотистые слезы, словно сама магия и ткань вселенной чертили мокрые дорожки по его щекам. Стоило их взглядам встретиться, как Том вздохнул с облегчением — Гарри не был ослеплен, все в порядке. Облегчение смыло лавиной усталости, навалившейся на него, и в следующую секунду он встретил темноту, как старого друга. Гарри Эванс проснулся в Больничном крыле и увидел перед собой лицо Тома Риддла. “Я дома”, — невольно подумал он. А теперь, пора было вставать.