Conexión pecaminosa

Тишина в комнате стала густой, липкой, как смола. Даже тени на стенах замерли, словно прислушиваясь к отголоскам её слов. Айзек стоял, повернувшись к окну, его спина была напряжена, как тетива лука. Казалось, он вот-вот разлетится на тысячи осколков, как та хрустальная лампочка у него в руке. — Здорового ребёнка, – повторил он ещё раз, и это звучало уже не как вопрос, а как горькое, окончательное прозрение. Франсуаза медленно поднялась с кровати, с трудом сводя края своего платья. Её тело всё ещё горело от его прикосновений, а сердце разрывалось пополам. — Айзек… посмотри на меня. Прошу тебя. Он не оборачивался. Он не мог. Она сделала шаг к нему, потом ещё один, её босые ноги безшумно ступали по холодному полу. Она осторожно, как будто боялась обжечься, прикоснулась к его спине. Он вздрогнул, но не оттолкнул её. — Я люблю тебя, – её шёпот был едва слышен, но каждое слово падало ему на душу раскалённым углём. — Ты — часть меня. Мы — одно целое. То, что было между нами сейчас… это самое сильное, что я когда-либо чувствовала. И я не хочу этого ни с кем другим. Никогда. Она обняла его сзади, прижалась щекой к его лопаткам, чувствуя, как бешено бьётся его сердце. —Но ребёнок… материнство… это другая мечта. Древняя, инстинктивная. И да, – её голос дрогнул, — я хочу быть уверена, что мой ребёнок будет здоров. Что он не будет страдать. Это не предательство, Айзек. Это… реальность, с которой нам придётся жить. Он резко развернулся в её объятиях. Его лицо было искажено такой болью, что ей захотелось закричать. —Значит, ты будешь ложиться в его постель? – его голос скрипел, как ржавое железо. — Будешь целовать его? Думать обо мне, пока он будет касаться тебя? — Нет! – её ответ прозвучал резко и безапелляционно. Она схватила его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя. — Никогда. Моё тело, моя душа принадлежат только тебе. Только ты зажигаешь во мне этот огонь. Но ребёнка… – она опустила глаза, — ребёнка, возможно, придётся зачать с другим. Как холодный, расчётливый акт. Без чувств. Без страсти. Только ради результата. Ради продолжения рода. Она снова посмотрела на него, и в её глазах стояла бездонная печаль и неизбывная любовь. —И это будет моей самой страшной жертвой. Моим самым большим предательством по отношению к самой себе. Но я буду делать это с мыслью о тебе. Потому что я знаю — ты будешь любить этого ребёнка, как своего. Потому что он будет моим. И часть моей души, которую я в него вложу, будет всегда принадлежать тебе. Айзек смотрел на неё, и буря в его глазах постепенно утихала, сменяясь леденящей, всепоглощающей тоской. Он понимал её. Ненавидел эту реальность, ненавидел себя, ненавидел весь мир, который устроен так жестоко. Но он понимал. Он медленно, почти с благоговением, притянул её к себе и прижал лбом к её плечу. Его тело содрогалось от беззвучных рыданий. — Я убью любого, кто посмотрит на тебя, – прошептал он в кожу её плеча. — Я убью любого, кто посмеет прикоснуться к тебе без моего разрешения. Ты моя. Только моя. Даже твой будущий ребёнок будет моим, потому что он будет твоим. Это была не капитуляция. Это было заключение нового, ещё более страшного и извращённого договора. Их любовь не умерла. Она просто нашла способ существовать в условиях этой жестокой реальности, став ещё более ядовитой, всепоглощающей и опасной. Он снова поцеловал её, но теперь в этом поцелуе не было безумной ярости. В нём была горькая решимость, обречённость и обещание вечной, разрушительной связи, которой не страшны были никакие законы — ни человеческие, ни природные. --- Тишина в комнате повисла тяжелым, но уже не таким напряженным покрывалом. Буря эмоций утихла, оставив после себя лишь горькое послевкусие и усталость. Айзек всё ещё держал её, прижимая к себе, как будто боялся, что она рассыплется в прах, если он отпустит. Он медленно оторвался от её плеча, его дыхание стало ровнее. Он провел рукой по её волосам, снова и снова, успокаивая и себя, и её. — Останься, – тихо прошептал он, его губы коснулись её виска. — Просто полежи со мной. Немного. Я… я не хочу быть один. Франсуаза посмотрела на его лицо – осунувшееся, с остатками боли в уголках губ, но уже без ярости. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её собственные силы были на исходе. Он взял её за руку и повел к своей узкой кровати. Его движения были медленными, почти механическими. Он остановился у края и начал расстёгивать пуговицы своего рабочего халата, запачканного химикатами и пылью от старых книг. Халат упал на пол с тихим шуршанием, открыв простую темную рубашку под ним. И тогда она услышала это. Тихий, но настойчивый, прерывистый щелчок. Он исходил из его груди. Не привычный, ритмичный стук живого сердца, а сбивчивый, учащённый стук шестерёнок и пружин. Тик-так-тик-так-тик-так-тик. Словно крошечный, усердный моторчик, пытающийся вырваться наружу. Франсуаза замерла, заворожённо глядя на его грудь. Она знала о его механическом сердце, этом удивительном и жутком творении, что заменяло ему живое. Но она никогда не слышала, чтобы оно стучало так громко, так явно, так… отчаянно. Это был звук его волнения. Его боли. Его любви к ней. Айзек заметил её взгляд. Он не смутился и не отвернулся. Он лишь слабо улыбнулся, уголок его губы дрогнул. —Оно всегда так стучит, когда ты рядом, — просто сказал он, и его голос был похож на скрип несмазанных механизмов. Он потянул её за собой на кровать. Она не сопротивлялась. Они легли рядом на узком матрасе, лицом к лицу. Он накрыл их обоих своим одеялом, пахнущим им самим – металлом, озоном и чем-то неуловимо горьким. Он притянул её к себе, обняв так, чтобы её голова лежала у него на плече. Её щека касалась ткани его рубашки, а под тканью она всё слышала – это безумное, неумолимое тиканье. Оно отдавалось в её костях, в её крови, в её собственном, живом сердце, заставляя его биться в такт. — Спи, – прошептал он, целуя её в макушку. — Я здесь. Она закрыла глаза. Механическое тиканье в его груди было не звуком неполноценности или уродства. Оно было самым честным признанием в любви, которое она когда-либо слышала. Это был стук его верности, его вечной преданности. И под этот странный, гипнотический колыбельный, стук сердца монстра, который любил её сильнее жизни, Франсуаза постепенно погрузилась в тяжёлый, исцеляющий сон.