Метка

Когда Умемия впервые почувствовал запах Сакуры там, на крыше, он чуть не схватил инфаркт. И, пока он пытался отойти от шока и прорваться сквозь треск в ушах, альфа, верный друг и напарник, с кем всегда думали и действовали одинаково, превратился в дикого зверя и рванул из-под кожи, забирая контроль над телом. И тогда Умемия чуть не умер во второй раз, поняв, что сейчас произойдет, и не зная, как это остановить. Потому что альфа не слышал его и не отвечал. Все, на чем он был сосредоточен – замершее тело под ним, пахнущее так чисто и сладко, в которое хотелось вцепиться зубами, руками, ногами, всем, чем возможно, и терзать-терзать-терзать, присваивая и наказывая. Он никогда не чувствовал такого животного возбуждения, такой беспомощности и ужаса, и все это мешалось в дикий коктейль, утягивающий в водоворот похоти, бешенства и беспамятства. Альфа остановился сам. Умемия до сих пор не знал, почему и как, но был горячо за это благодарен. Наверное, жить бы ему всю жизнь расколотым надвое иначе, потому что он никогда не простил бы ни его, ни себя, и до конца жизни видел бы бьющегося под ним Сакуру в кошмарах. Но отголосок той реакции остался, даже воспоминание о запахе Сакуры, впечатавшееся в подкорку, рвало крышу. Никогда раньше подобного не было, и до случившегося на кухне Умемия опасался, что альфа снова взбесится, когда дорвется до вожделенного тела. Тот уверял, что нет, но Умемия ему не верил. Он специально оттянул все почти на неделю, приучая их друг к другу, пока организм Сакуры очищался от таблеток. И всё равно чуть не сорвался. Сладко пахнущий Сакура с его чертовой невинностью был воплощением греха, и, когда возбуждение накатило так сильно, Умемия испугался, что снова не удержит альфу. Но альфа удивил. Он не набросился на омегу, а, чтобы успокоиться, увел их всех на второй план, туда, где и сам Умемия ещё не был. Не с кем было. "Прости, что сомневался в тебе, — позвал Умемия, лаская Сакуру и наслаждаясь нежностью кожи под пальцами. – Я чувствую себя идиотом". "Не отвлекайся, — проурчал альфа. Он никогда не был обидчивым и все еще гордился собой. – Омега здесь, не отвлекайся. Веди ее ко мне. Я рядом, но, пока не придет время, не вмешаюсь. Сначала вы. Мы потом". Осознав, что все это время ждал от альфы удара в спину, а не поддержки, Умемия перестал сдерживаться. Сакура ахнул и послушно поднял руки, позволяя снять проклятую майку, в которой из-за голого плеча выглядел неприличнее, чем без нее. Умемия пялился на это плечо весь ужин, едва не теряя нить разговора и напоминая себе, что рано, но теперь, наконец, он обнял Сакуру, глубоко вдыхая и падая в него без оглядки. Хотелось зацеловать его всего, от макушки до пяток, не оставить без внимания ни одного кусочка кожи, и Умемия целовал и шарил руками везде, где мог дотянуться. Его вело, Господи, его так вело, и не только от того, как крышесносно пах Сакура, но и потому что у него давно никого не было. Он не был любителем спустить пар, как Мидзуки, и у него не было временного омеги, как у Хираги. Он искал компаньона в гон, всегда за пределами Макочи, и иногда, если очень хотелось, соглашался помочь с течками паре знакомых, но у него так давно ничего не было без жары. Он почти забыл, что это совсем иначе, чем под контролем альфы. Более остро и осознанно. Похоть не дурманила голову и ощущения, а будто наоборот, делала их кристально ясными. Сакура тяжело дышал. Он старался не оставаться в долгу, но было видно, насколько он дезориентирован, и он больше принимал, чем давал, не успевая за Умемией. Запах Сакуры разлился по комнате и постепенно раскрывался, становясь все слаще и расцветая все новыми цветочными нотами, он сплетался с запахом леса так совершенно и правильно, что в получившемся облаке хотелось купаться, и можно было кончить только от этого, глядя в его невозможные разноцветные глаза. — Можно, я поцелую тебя? — хрипло спросил Умемия, ловя поплывший взгляд. — Наверное, нагло просить еще и первый поцелуй, но, боюсь, что нечаянно я все равно не раз тебя сегодня поцелую, и лучше спросить сразу, и если ты против, тогда я попробую придумать, как… — Не надо… — перебил Сакура, задыхаясь. — Не надо… ничего придумывать… Смысл мне сейчас-то ломаться? Целуй уже нафиг. И вообще, ты дальше идти собираешься, или как? Кто из нас девственник, блядь, я или ты? Чего ты кота за яйца тянешь? — Сакура… — простонал Умемия, утыкаясь носом ему в шею, — ты мне за грехи или добродетели, я даже не знаю? Куда ты так гонишь? Дай растянуть удовольствие. У меня так давно никого не было. — Давно? — вдруг затих тот, а его запах окрасился новым оттенком. Этот храбрящийся и такой смелый котенок, оказывается, был так неуверен в себе, что от нежности сдавило горло, и даже возбуждение чуть отступило. — Вот так, без жары? — Умемия улыбнулся ему и убрал за ухо свалившуюся на глаза мокрую прядку. — Очень давно. А потом наклонился ниже и коснулся приоткрывшихся в удивлении губ. И будто афродизиака выпил. Он думал, что глубже утонуть нельзя. Оказалось, что до дна ещё ой как далеко. Теперь запах осел и на языке, он был везде, и внутри и снаружи, взрываясь рвущими наизнанку вспышками самых счастливых воспоминаний, и Умемия пил его с податливых губ, словно лекарство от одиночества, торопясь и сбиваясь, и Сакура отвечал так же лихорадочно, снова не успевая и не попадая, но эта неумелость лишь красила его в глазах Умемии. Потом он научит его целоваться. Если он ему позволит. Сейчас и этого было достаточно, чтобы захлебнуться в собственных эмоциях. Сакура вдруг дернулся в объятиях и отстранился, сжавшись. От него запахло испугом и стыдом, и Умемия было напрягся, но тут же с облегчением выдохнул. Врач, к которому он сегодня ездил с этими проклятыми подавителями, много чего объяснил ему после того, как перестал ругаться, в том числе и то, что скорее всего, тело Сакуры начнет вырабатывать смазку, когда возбуждение превысит определенную границу, а сам Сакура окончательно расслабится. Он не уйдет в течку еще несколько месяцев, но если все пойдет правильно, и его омега тоже захочет этой связи, он уйдет в легкую псевдотечку сегодня, достаточную для того, чтобы связь закрепилась, но недостаточную для того, чтобы вторая сущность вышла вперед. По мнению Умемии, так было даже лучше. — Эй, — позвал он, пытаясь поймать взгляд, но Сакура крутился ужом, пряча залившееся краской лицо. — Эй, все в порядке. Это хорошо, что не придется использовать искусственную смазку, значит, твое тело действительно готово к вязке, и я очень этому рад. Сакура? Ну Сакура? Эй, посмотри на меня? — Умемия, наконец, поймал в ладони красного, как помидор – чуть пар из ушей не шел – любовника и ободряюще улыбнулся ему. — Только не говори мне, что ты не знал, на что способно твое тело. Я все равно не поверю. — Это мерзко, — прошипел Сакура обиженно. — И стыдно. — А потом добавил, уже не так уверенно: — Разве тебе не противно? Более нелепый вопрос было трудно себе представить. Смех щекотал горло, но Умемия сдержался, чтобы не обидеть. Сакура убьет его сегодня, без вариантов, на этих странных гормональных качелях. Как это возможно с одним человеком, что вот ты сходишь с ума настолько, что не помнишь собственного имени, через десять минут борешься со смехом, еще через пять задыхаешься от нежности, и так несколько раз? Ну, по крайней мере, он умрет счастливым. — Я не доживу до утра, — пожаловался он, и Сакура настороженно прищурился. — Ты ведь сейчас серьезно, да? — и, дождавшись кивка, добавил: — Больше всего на свете в данный момент мне хочется стащить с тебя шорты, раздвинуть возмутительно длинные ноги и засунуть язык тебе в задницу. Умемия любовался тем, как краска возвращается на лицо онемевшего Сакуры, начиная с ушей и медленно спускаясь к шее. Тот смотрел на него, открывая и закрывая рот, но не в силах вымолвить ни слова. Наконец, с его губ слетело обвиняющее: — Ты… Ты! — Я, — согласился Умемия и наклонился к нему. — Сакура. Я альфа, ты омега. Смазка означает, что ты меня хочешь. Мне не может быть от этого противно. Правда. А сейчас иди сюда. Раз твое тело готово, мы можем идти дальше. — Но… — И куда только делась твоя храбрость? Иди сюда, я сказал. — У… Умемия! — пискнул Сакура, и тут же замычал в поцелуй. Заминка дала небольшую передышку, но смазка вплеталась в общий аромат, и спираль возбуждения начала закручиваться снова, еще сильнее. Как же идеально они сочетались! Цветущая сакура в утреннем лесу после дождя. Его желание принесло мед и солнце, от которого мокрые листья высыхали и нагревались, а желание Сакуры распускалось полевыми цветами, и вот к ним добавилась смазка, стелющаяся пряной влагой по этой цветочной поляне. Умемия окончательно терял голову. — Давай наконец снимем с тебя эти шорты. — Он с трудом оторвался от Сакуры, и тот послушно кивнул, глядя сквозь него расфокусированным взглядом. Умемия умилился бы, но было уже не до того. Сакура лежал под ним. Раскрасневшийся, растрепанный, зацелованный, со спутанными волосами и несколькими засосами на плечах и шее (когда он успел их ему оставить?), пах так, что крыша отлетала напрочь, и все, что стояло между ними и полноценным сексом — две пары шорт и остатки самоконтроля. Куда делась майка, Умемия не помнил. — Ты ослепительно красивый, ты знаешь? — прохрипел он, стягивая явно лишнюю на этом совершенном теле тряпку и со стоном нырнул вниз, впиваясь собственническим поцелуем куда-то в бедро. Сакура поперхнулся воздухом. — Ты… ты изменился как-то… Ой! Больно, блядь! — Сакура попытался его пнуть, но Умемия поймал дернувшуюся ногу, пристроив ее на плечо. — Прости-прости! — виновато попросил он. — Я просто закончился. Я же не железный. Переоценил себя, кажется. Я тебя даже рассмотреть толком не могу, все в глазах плывет. Я так тебя хочу, что почти себя не контролирую. Можно, можно мне… Умемия схватил его за колено, рассеянно погладил и повел ладонь к паху, не отрывая от неё голодного, потемневшего взгляда. Сакура закрыл руками лицо, стесняясь на это смотреть, только прошептал что-то, ощутив пальцы между ягодиц. Замерев на мгновение, Умемия ввел один внутрь и Сакура дернулся, распахнув глаза. — Блядь, — выдохнули они в унисон, глядя друг на друга. Умемия растягивал его молча, тяжело дыша. Заменить палец членом хотелось невыносимо, но, как бы не крыло, он не мог себе позволить причинить Сакуре боль. Поэтому взглядом удерживал их обоих на месте, и застывшее время отмерялось только дыханием и каждым новым пальцем, который он позволял себе добавить. Сакура смотрел на него, как загипнотизированный, иногда облизывая губы, и это тоже было тем немногим, что измеряло время. Он облизнул свои распухшие сладкие губы в восьмой раз, когда свободно двигаться внутри стало четыре пальца, и Умемия решил, что достаточно. Он прошелся поцелуями по щиколотке, опустил ногу, и приподнялся, снимая шорты.Глаза Сакуры стали огромными. — У… Умемия, — осторожно спросил он, — а это точно в меня влезет, да? Ты уверен? Умемия рассмеялся и лег сверху, обнимая и шепча на ухо: — А кто хорохорился, что он все выдержит, и обижался, когда не дали? А теперь что? Испугался? — Да щас! — вскинулся Сакура, но тут же сдулся. — Но он правда выглядит жутко. Он тебе ходить не мешает? — Не мешает. Расслабься. Смотри на меня. Сакура сглотнул и послушался. Умемия чувствовал, как он напрягся, даже туман в его глазах почти рассеялся. Всё-таки страх перед первым разом был инстинктивным, и их разница в размерах здесь совсем не помогала. Нужно было отвлечь его, и быстрее, потому что его самого этот страх, подтверждение невинности потенциальной пары, тащил глубже в омут. — Хочешь повернуться? — выдавил из себя Умемия, сдерживаясь из последних сил. — Есть поза, в которой омеге легче в первый раз принять альфу. И если ты смущаешься на меня смотреть, так тоже будет легче. Сакура прикусил губу и неуверенно кивнул. Умемия перевернул его и поставил на четвереньки, прижав плечами к футону. Было что-то первобытное в этой позе представления, царапающее изнутри и заставляющее альфу рычать от предвкушения. Умемия ласкал влажную спину, балансируя на грани, и вдруг сознание раздвоилось. Альфа забрал большую часть возбуждения, давая необходимое время, потому что Сакура, идеально подходящий ему физически, такой маленький, гибкий и покорный, был ещё не готов. Пока он не расслабится, ему всё равно будет больно. Что же сделать, что… О. Конечно. Сакура вздрогнул, когда губы коснулись железы на шее. Здесь запах был особенно сильным, и Умемия заурчал, целуя и покусывая кожу в этом сокровенном месте, на котором позже встанет метка. Его метка. Перед всем остальным миром Сакура станет его, а мир этого даже не поймет. Сакура — сильный, добрый, отчаянный, бешеный, вечно краснеющий и такой красивый. Идеальный омега, в котором даже он сам до того дня на крыше не видел омеги. Рука скользнула вниз, оглаживая мышцы груди и живота, сомкнулась на стоявшем колом члене, и Сакура застонал в подушку, сжав кулаки и подаваясь вперед. Его возбуждение никуда не ушло, несмотря на страх, оно висело в воздухе, сочилось из всех пор испариной, и Умемия, умело двигая рукой, осыпал поцелуями плечи и спину, спускаясь все ниже по позвоночнику до прогнувшейся в удовольствии поясницы, и ещё ниже, заставив Сакуру запаниковать и попытаться отодвинуться. Кто бы ему позволил. Умемия не любил применять силу. Но почему же так горячо было прижимать сопротивляющегося Сакуру к футону? — П… пусти! — дернулся тот ещё раз и сдался, всхлипнув. Член под рукой Умемии затвердел еще больше. Альфа знал, что омегу под ним так же заводит подчиняться, как его — подчинять, и попытка неповиновения плеснула кипятком по оголенным нервам. Он дразняще замер, сжал ладонь на мгновение, выбив еще один стон из Сакуры, и положил обе руки на аппетитные округлые ягодицы. — Не смей! — Сакура снова попытался отползти и был тут же притянут обратно. — Чего не сметь? — дразнить Сакуру в постели Умемии нравилось неимоверно. — Не смей это делать! Ай! — Что делать? — Умемия прикусил ягодицу, тут же зализав место укуса. — Это! — Что это? — Задницу мне лизать! — взорвался Сакура, снова дернувшись. — Из меня смазка течёт! Это отвратительно! — Хм. — Умемия прикусил другую ягодицу, и Сакура зашипел, как разъяренный кот. — Сперма, по-твоему, тоже отвратительна? — Откуда я знаю? Я не пробовал! — А хочешь попробовать? Сакура завис, и Умемия усмехнулся, собирая смазку и просовывая внутрь сразу два пальца. Они вошли легко. — Ну так что? — весело поддел Умемия, отвлекая от процесса. — Хочешь мне отсосать? — А? От… я… Умемия так и видел, как Сакура хватает ртом воздух, а краска заливает сначала уши, потом лоб и всё остальное, спускаясь на шею. Он надеялся, что Сакура никогда не перестанет краснеть от таких невинных подколок, иначе ему придется придумывать все более и более неприличные варианты. — И отсосу! Хоть сейчас! Сакура снова попытался вывернуться, — с пальцами в заднице! — и Умемия снова удержал его на месте. Пошутили и хватит. — Сейчас не надо, — прошептал он. — Потом. А сейчас расслабься. Сакура ахнул, дернулся, и застыл. Смазка — концентрированный запах возбуждения, афродизиак в чистом виде, даже в том случае, когда у альфы не рвет голову от омеги. Умемия не спал с теми, чей запах ему не нравился — он не был мазохистом, — но и с тем, чей запах сводит с ума, был впервые. Попробовать Сакуру на вкус было ошибкой. Он успел забыть о том, что альфа оттянул возбуждение на себя, вот только альфа, как и Умемия, не был железным. Похоть ударила девятым валом, погребая под собой, как цунами — маленький прибрежный город. Умемия вынырнул из волны, пытаясь вдохнуть, и понял, что если не вставит немедленно, то сорвется. Или умрет. Ошарашенный Сакура думал о чем угодно, но не о его размере, и не видел его сейчас, чтобы испугаться снова. Умемия сглотнул, выпрямился, ловя цветные пятна перед глазами, пристроился почти на ощупь и толкнулся вперед, впившись в бедра Сакуры так, что на утро наверняка останутся синяки. — Ай! Бляяядь!!! Умемия застыл. Сознание опять двоилось — альфа подхватил, делясь самоконтролем. Он не пошевелится, пока Сакура не скажет, даже если это убьёт его прямо здесь. Даже если внутри так тесно и жарко, а нос щекочет их смешавшийся запах. Даже если… — Ч… черт… — Сакура задрожал и судорожно выдохнул. Умемия сцепил зубы и крепче ухватился за рыкнувшего на него альфу. Он не пошевелится. Не пошевелится… — Пальцы разожми… — наконец, отмер Сакура. — А то не пойму, где хуже. — Прости… — с трудом, но Умемия ослабил хватку. — Я все же немного сорвался. Надо было медленнее. Прости. — Те… терпимо. — Сакура успокаивался и расслаблялся под ним. — Руку ломать было больнее. Я просто не ожидал. Умемия истерично хихикнул. Хотел как лучше, называется. Но Сакура такой Сакура. Руку ломать больнее. Да кто бы вообще занимался сексом, если бы это было не так? — Ты в порядке? — виновато спросил он, кругами поглаживая поясницу. Альфа держал крепко, рыча на него, как на нашкодившего щенка. — Д… да. — Сакура замолчал, будто прислушиваясь к себе, и повторил более уверенно: — Да. Двигайся. Только медлен… А! Хаа… Умемия толкнулся раньше, чем Сакура закончил говорить. Он себя не узнавал. Казалось, что даже в самый первый раз у него было яснее в голове. По крайней мере, тогда он не вел себя, как озабоченный маньяк, не способный себя контролировать. Никогда ещё альфа не сдерживал его в постели, это он всегда сдерживал альфу. Умемия не знал, в чем причина — в запахе ли, в той ситуации на крыше, приведшей к запечатлению альфы или в чем-то ещё, но его крыло, крыло, крыло, и, наверное, сейчас, войдя полностью, он не способен был бы остановиться, даже если бы Сакура попросил. К счастью, он и не думал об этом просить. Умемия уткнулся лбом в мокрое горячее плечо, зажмурившись, и на ощупь нашел руку Сакуры, переплетя пальцы. Второй рукой скользнул под живот, притягивая ближе. Сакура вздрагивал от каждого толчка, тяжело дыша и хватаясь за простынь. Его запах стал почти невыносим, псевдотечка входила в силу, и он пах чистой похотью, тонкий запах цветущей сакуры еле различался под пряной влажностью и удушающей сладостью других, неизвестных Умемии, цветов. Позже он найдёт и выучит их все, нельзя же не знать, как пахнет твой собственный омега. Пока же он тонул в них. В нём. В Сакуре. Падал в него всё глубже, с каждым толчком и с каждым вдохом. — У… Уме… — прохрипел Сакура, и нежность продралась сквозь забытье, прокатившись комом по пищеводу и упав в желудок. Остро захотелось услышать, как звучало бы голосом Сакуры имя, а не фамилия. — Уме, я… мне… я… Он замолчал, всхлипнув, и Умемия вспомнил, что хотел на него смотреть. Это желание стало настолько жгучим, что на мгновение позволило прерваться. Сакура протестующе вскрикнул, но, уложив его на спину, Умемия тут же вернулся обратно, и Сакура вцепился в Умемию, скрещивая ноги на пояснице. Зрачки у него были расширены, лицо в испарине, а по вискам стекал пот. Сакура горел, и внутренний жар просачивался сквозь кожу. — Эй… — Умемия собрал губами капли с висков — пот был сладким и отдаленно напоминал по вкусу смазку, — Эй, ты ещё здесь? — Я… я здесь… — Сакура отвечал так, будто сам не до конца был в этом уверен. — но… мне странно… и жарко… — Так и должно быть. Будь течка настоящей, он окончательно сошел бы с ума. Но странным образом вид растерянного, хватающегося за него, как за единственный в бушующем море якорь, Сакуры, наоборот, прояснил мозги. Его омега нуждался в нем, искал в нем опору, и в нем боролись, тесня наслаждение, восторг, трепет и готовность умереть за Сакуру. Умемия знал, что так будет, спаривание входило в завершающую фазу и от них-людей ничего уже не зависело. Их все больше и больше накрывали инстинкты. Он читал об этом, слышал от Хираги, но этот ком внутри был на грани того, что можно было вынести. Сердце шпарило, воздуха не хватало, Сакура горел в руках и собственного тела было слишком мало, чтобы всё это вместить. — Ты… — Сакура выгнулся и прошептал. — Блядь, почему… Почему я… — Шшш… — Умемия переплел пальцы и вдавил ладони Сакуры в футон, чувствуя, как завязывается узел. — Не думай… не думай ни о чём… как же хорошо с тобой… Господи, как мне с тобой хорошо… Ритм начал сбиваться. Стены исчезли, простыня превратилась в покрытую пряной росой траву. Их слившийся запах стал осязаемым, заменил собой воздух и оседал на коже липкой пленкой, впитываясь в поры. Узел становился всё больше, одновременно мешая двигаться и опаляя вспышкой каждый раз, как цеплялся за край. И Сакура стонал и вздрагивал вместе с ним, сжимаясь и подаваясь навстречу. — А… альфа… — позвал Сакура, и Умемия задохнулся от прошившего насквозь желания присвоить. Десны зачесались, узел заныл от тесноты и жара. Он еле удерживал себя от укуса, толчки стали совсем лихорадочными и рваными. — Я здесь… — шептал он, осыпая поцелуями лицо и волосы, — я здесь, ещё немного, я здесь… “Пара?” — альфа возник внезапно, вырывая Умемию из транса. “Что? Нет!” “Пара.” Блядь, блядь, блядь! Он не в состоянии был с ним спорить! Их сущности друг друга признали, Сакура согласен на метку в принципе, с собой творилось непонятно что… “Нет! По крайней мере, не сейчас! Нельзя!” “Не сейчас? Хорошо”. Умемия с облегчением выдохнул и тут же отбросил это за спину, снова падая на покрытую росой цветочную поляну под раскаленным солнцем, в обжигающего крышесносного Сакуру, смотрящего на него расфокусированными глазами так, будто это он создал небо и звёзды. Горло свело от нежности, и то, что легко перепутать с любовью, рвалось изнутри, мешая дышать. Сакура-Сакура-Сакура — стучало в груди. И в этот момент весь остальной мир мог сгореть к чертям. — Я… — Сакура смотрел на него и не видел, плавясь под поцелуями. — Я же люблю тебя, да? Умемия впился ему в губы, и Сакура забился в оргазме, утягивая за собой. Их связало. Собственный оргазм ударил приливной волной, ослепив и оглушив, прошелся по телу огненной судорогой и выбросил на берег обессиленного и хватающего ртом воздух. Десны снова зачесались, Сакура застонал под ним, приходя в себя и расслабленно моргая и Умемия ясно понял, что сейчас. “Отойди”, — рыкнул альфа, и он нехотя подвинулся. — Иди ко мне. В глазах Сакуры на мгновение что-то мелькнуло, и они стали пустыми. Он наклонил шею, подчиняясь приказу. Альфа вонзил зубы, Сакура закричал, и Умемию унесло окончательно.