Метка

Искра вспыхнула совсем близко, где-то между влюбленной преданностью Цубакино и бесконечным терпением Хираги. Боящийся сам себя Суо переместился ближе, чем был — из-за Сакуры. Вся его стая ощущалась по-разному, все они были под его защитой, и он любил их всех, но… Новая связь разгоралась внутри светящимся окном, за которым ждет укрытие от непогоды. Местом, куда хочется возвращаться и куда ползешь зализывать раны. Источником, в котором черпаешь силы, отдаваемые другим. Так всегда ощущается омега? Рэн воспринимался иначе. “Рэн под защитой Хираги. Сакура под твоей защитой”. “То есть это всегда воспринимается так?” “Нет”. “Я не понимаю”. “В стае есть лидер. Все остальные — щенки, которые слушаются. Лидер — отец. Пара лидера — мать. Когда есть оба — стая становится домом”. Умемия растерялся. “Он совсем ребенок. И он не пара.” “Он щенок, — согласился альфа. — Но он вырастет. Ты сказал “не сейчас”. Когда придет время — я покажу”. Сил шевелиться не было. Да и желания тоже. Но пришлось все же нашарить на полу одеяло, иначе они замерзнут — из открытого окна тянуло ночной прохладой. Сакура потерял сознание, что не удивительно — для его тела всего случившегося было слишком много. Достигшая апогея недельная нервотрепка, рвущие на части гормоны, опыт первого секса и боль от постановки метки. Для омег метка — это всегда чудовищно больно, поэтому она и ставится на самом пике, чтобы хоть немного эту боль сгладить. Умемия улыбался. Нависал над Сакурой, подложив руку ему под голову, и гладил его второй рукой — волосы, щеки, шею, лоб, губы. Они всё ещё были связаны, и тело тонуло в удовольствии, а сам Умемия тонул в нежности к этому невероятному мальчишке. Свалившемуся на него, как снег за шиворот, и тут же выгрызшему себе зубами особенное место в стае — вряд ли альфа так зациклился бы на Сакуре без этой самоубийственной выходки на крыше. Рэн с Хираги были любовниками, поскольку знали друг друга всю жизнь и не видели смысла каждый раз тратить время на поиски одноразовых. Захочет ли Сакура… Наслаждение снова накрыло, прокатившись огнем по позвоночнику, и Умемия задрожал, уткнувшись в сладко пахнущие волосы и пережидая. Боже, как же хорошо ему сейчас было. Он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь было так хорошо. Сакура-Сакура-Сакура. Уехавшая крыша никак не хотела возвращаться, но здесь никого не было, кроме них, и можно было позволить себе побыть таким ещё немного.

***

Очнулся Сакура от боли. Болело все, от пяток до макушки. Будто его каток переехал. А потом ещё раз для верности. Куда он влез, что его так отделали? Сакура попытался подняться на трясущихся руках, но, охнув, упал лицом обратно в пахнущую лесом подушку. Умемия. Воспоминания навалились разом, и от лютого стыда и отчаянья перехватило дыхание. Вот как теперь смотреть Умемии в глаза? И как теперь… Захотелось плакать, и он еле удержал слезы, стиснув зубы. За стеной что-то упало, послышались торопливые шаги. Защитный запах окутал облаком, а после и обняли со спины, шепча в ухо: — Шшшш… тихо-тихо… все хорошо… — Умемия осыпал поцелуями его плечи и баюкал, а Сакуре хотелось исчезнуть. — Что случилось? Я что-то не то сделал? Сакура, не молчи, пожалуйста, я тебя умоляю… Воздух сгустился от паники, и Сакуре вдруг стало легче от того, что Умемия так волнуется. Он выждал еще немного, успокаивая дыхание, и, убедившись, что разреветься больше не грозит, выпутался из объятий. Умемия сел на футон, вопросительно глядя: — Ты в порядке? Он оделся в домашнее и явно уже был в душе. Сакура рассматривал его, вспоминая голым, и всё больше заливался краской. Странно, что омега не истерит сейчас о том, как великолепен альфа рядом, наверное, всё ещё валяется в отключке. Всё же метка — это, оказывается, пиздец как больно. Руку ломать было легче, ей-богу. — Нормально всё, — буркнул Сакура нехотя. — Да? И поэтому меня чуть с ног не сбило твое отчаянье пять минут назад? — нахмурился Умемия. — Знаешь, когда омега, которого ты только что лишил невинности, просыпается после этого в слезах и истерике, это сильно пугает. Что случилось? Черт, звучит-то как отвратно. — Болит все, пиздец как, — попытался обойтись малой кровью Сакура. — Шевелиться вообще не могу. Даже дышать больно. Это так всегда после секса? Умемия скептически поднял бровь. — Ты — и чуть не расплакался от боли? Да, он бы тоже не поверил. — Сакура? Черт. — Сакура, пожалуйста? — Умемия взял его лицо в ладони. — Я очень надеюсь, что ты не в последний раз в моей постели, и я должен знать, что сделал не так, чтобы это больше не повторилось. — А? — Сакура недоуменно распахнул глаза. — Тебе понравилось трахаться со мной? Умемия моргнул. — А почему мне должно было не понравиться? — Ну… я… блядь. Не дождавшись ответа, Умемия осторожно притянул его к себе на колени. — Так. Давай-ка разберемся, что творится в твоей красивой голове. — Эй! Не говори так! — Как не говорить? — Что я… что я красивый. — Сакуру всю жизнь называли уродом и он привык к этому. Не мог же Умемия быть серьезен сейчас? — Почему, если ты и правда красивый? — переспросил Умемия. — Сакура, ты на комплименты напрашиваешься, или мне кажется? — Не… не напрашиваюсь я ни на что! Умемия молча ждал, рисуя круги у него на спине, и Сакура в конце концов сдался. — Мне стыдно, — прошептал он куда-то в шею Умемии. — За то, как я себя вел. Я на тебя бросался, признавался в любви хер знает с чего, нёс ахинею, ничего не в состоянии был делать. Я тебе даже отсосать не смог! Лежал куклой бестолковой, и глазами хлопал. Умемия прыснул, не удержавшись: — Успеешь ещё мне отсосать, если это так тебя беспокоит. Я тебе об этом напомню обязательно и даже покажу, как это делается. Сакура, пискнув, уткнулся лицом в грудь Умемии, прячась от встающих перед глазами картинок. Секс — это всегда так стыдно и горячо? — Сакура? — тихо прошептал тот, целуя его за ухом и крепко обняв. — Послушай меня. И поверь. Ты был идеальным. Ты очень красивый, везде. И совершенно крышесносно пахнешь. Я не собирался заканчивать так быстро, это должно было быть для тебя, и я хотел показать тебе всё, что умею — но совершенно потерял голову и позорно провалился, как пубертатный подросток. Я утонул в тебе с головой, и все, на что меня хватило — не сделать тебе больно. Хотя мне ведь даже этого не удалось. И если я с катушек слетел, чего ты от себя-то ждал в свой первый раз, глупый? Ты всему научишься со временем. Но я буду помнить, каким ты был сегодня — растерянным, невинным, захлебывающимся от новых эмоций и отвечающим невпопад. Таким, каким никто и никогда тебя больше не увидит. Я взял всё твое первое — первый поцелуй, первые ласки, первую вязку, первую метку. Это бесценный подарок для альфы. И все, что ты говорил мне в любовной горячке — относится к этому подарку. Это нормально, что в тот момент ты думал, что любишь меня. Это биология. Я не отношусь к этому серьезно, и ты тоже не должен за это краснеть. Я не разочарован и ни о чем не жалею. Я не буду тебя избегать. Я не буду думать, что ты в меня влюблен. Все хорошо. Сакуру отпускало. Он расслабился настолько, что неосознанно залез под майку Умемии, поглаживая теплую кожу. Умемия сглотнул, сжал руки крепче на мгновение и тут же отодвинул его от себя. — Я очень хочу пойти на второй круг, но ещё пару часов нельзя, поэтому, пожалуйста, не надо меня пока дразнить. — Почему нельзя? Сакура сам удивился, насколько расстроился. Не то чтобы он сейчас был в состоянии для каких-то активных действий, но гладить Умемию и прижиматься к нему было приятно. — Связь еще формируется. Ты ведь не чувствуешь её пока и не слышишь омегу, да? И тело ещё болит, сам сказал. — Сакура кивнул, поморщившись. Стыд поутих, и боль снова во всю силу напомнила о себе. — Я думал, это от секса. Ну… первый раз и всё такое. Я не всё точно помню, — признался он. — Задница у тебя болеть в первый раз, конечно, должна, но всё остальное — нет, — хмыкнул Умемия. — Твое тело сейчас перестраивается под меня, для омеги метка — практически печать принадлежности. И, раз ты успокоился, давай переберемся на кухню? Тебе нужно поесть. А ещё принять душ и выпить обезболивающее. Умемия попытался встать с Сакурой на руках, но тот зашипел и вывернулся. — Я тебе не принцесса, на руках таскать! — Какая же ты колючка. Дай хоть до ванной дойти помогу? Не сможешь же сам. Сакура завернулся в одеяло, и, нехотя, согласился. В ванной он критически осмотрел себя в большом зеркале. Вид был помятый, на голове гнездо, губы опухшие, с десяток синяков и засосов, и внутри зрело странное недовольство. — Сложно было удержаться и не понаставить тебе отметин, но я подумал, что ты не захочешь потом вопросов по этому поводу. Как я умудрился оставить эти, не помню. Прости. — Умемия прислонился к дверному косяку, с улыбкой наблюдая за ним. Сакура с досадой осознал, что его недовольство было вызвано тем, что следов так мало, а не тем, что они вообще есть. И ещё больше ему не нравился тот факт, что на Умемии следов было и вовсе не видно. А ещё он понял, что ему нужно в туалет. Он сделал два шага в сторону унитаза, держась за стену, откинул крышку и с недоумением уставился на не сдвинувшегося с места Умемию. — Ты смотреть, что ли, собрался? — Вдруг упадешь. И чего я там у тебя не видел? — пожал тот плечами. — Свинти нахер, — залился краской Сакура и швырнул в него одеялом, тут же сложившись пополам от резкого движения… — Бляяядь… — поясницу прострелило болью, и он еле устоял на ногах, вцепившись в раковину. — Хорошо-хорошо! — Умемия рассмеялся и сбежал за дверь. — Позовешь, как закончишь! И ведь придется же звать! Сакура с тоской посмотрел на ванну. Помыться он сам сейчас не смог бы.

***

— Пей. Умемия сунул ему в руки стакан и проследил, чтобы выпито было всё до капли. — Теперь ешь. И поставил перед ним тарелку с якисобой. Сам уселся напротив, положив подбородок на сложенные руки. Сакура разломил палочки, покосился на него с подозрением, но позывы пустого желудка дошли, наконец, до мозга, и он задвинул непонятное поведение Умемии на задворки. Если верить запаху, то альфа сейчас был абсолютно счастлив. Ну и отлично. — Не обращай внимания, — пояснил Умемия. — Я такой прилипчивый, потому что этого требуют инстинкты. Связь укрепится, и я успокоюсь. Пока процесс не завершен, мой альфа требует от меня не отходить от тебя, опекать, кормить, и всячески заботиться. Наслаждайся и не бери в голову. — Я не просил обо мне заботиться, — буркнул Сакура с набитым ртом. Черт, они же ужинали, чего он такой голодный? — Ах да, Я забыл. Ты же не умеешь принимать заботу. — Умемия неловко почесал затылок. — Ну, значит, пока потерпи. Ничего не могу поделать, только умиленно на тебя смотреть. Можешь пока задавать вопросы. У меня сложилось ощущение, что ты так и не читал о метках и связи и не понимаешь, что с тобой происходит. Сакура задумался, медленно пережевывая лапшу. Было вкусно. Готовил Умемия, конечно, хуже Котохи, но в разы лучше, чем сам Сакура. Вопросы… Он знал только то, что объяснили Котоха и Суо, а они, судя по всему, сказали ему не все. Значит, его душат заботой из-за инстинктов. С момента, как он очнулся, Умемия чуть не облизывал его. Вскочил раньше, чтобы приготовить еду, пытался носить на руках, обнимать, утешать. Еле выгнался из ванной — будто он, нахрен, без помощи свалился бы с унитаза! Вспомнилось, как осторожно он его мыл, скользя по телу намыленными руками, как мазал заживляющей мазью внутри без какой-либо интимной подоплеки, как сушил ему волосы и одевал в чистую одежду. Будто он и правда был его альфой. Будто он любил его. К горлу подступил комок, и Сакура отложил палочки. Аппетит пропал напрочь. Да что с ним происходит, какого черта его волнуют такие вещи??? Умемия перестал улыбаться и выпрямился. — Опять надумываешь себе что-то? — серьезно спросил он, и Сакура уставился в стол. — Сакура, пожалуйста, я не умею читать мысли. Прими как аксиому, что все, что сейчас происходит между нами — правильно. И спрашивай. Я не знаю, что объяснять, потому что не знаю, что тебя беспокоит. С тем, что я действительно считаю тебя красивым, мы вроде бы разобрались. С тем, что нам обоим понравился секс, и никто ни в ком не разочарован, тоже. И я не буду бегать от признаний в любви твоей омеги, потому что это тоже часть процесса. Что ещё не так? Я твой альфа, ты можешь честно сказать мне, что тебя беспокоит. Нам в любом случае нужно учиться взаимодействовать друг с другом. — Ты не мой альфа, ясно??? — взорвался Сакура, ударив по столу так, что упал стакан. — Ты не мой альфа, но с какого-то хрена мне от этого больно. Я не люблю тебя, я вообще любить не умею, и мне не нужен альфа, но у меня будто кишки вырезают, когда я думаю, что я уйду отсюда завтра, и никогда больше сюда не вернусь. И когда я думаю, что ты после будешь с кем-то другим, мне хочется избить до полусмерти и их, и тебя. Хочешь сказать мне, что это нормально??? — Боже, дай мне терпения, — простонал Умемия, уронив голову на руки. — Да, это нормально. — А? — Сакура. Умемия потянулся вперёд и взял его руки в свои, поглаживая большими пальцами запястья. Точно так же он делал перед тем, как стянул с него майку, некстати вспомнил Сакура и снова залился краской. Умемия, казалось, вспомнил о том же, на мгновение он посмотрел на их сплетенные пальцы, и поцеловал утопающие в его больших руках ладони. Его взгляд вернулся к лицу Сакуры, и в нем была нежность. — Как ты думаешь, почему разным гендерам стайная метка ставится по разному? — Ну… Котоха что-то такое объясняла… и Суо тоже… Но я нихера не понял, — тихо признался Сакура. — Чем стайная метка отличается от парной, ты понимаешь? — Парную метку ставят омега и альфа друг другу, решив стать парой. Она навсегда, парную связь разорвет только смерть, — заученно повторил Сакура то, что объясняют ещё в первом классе средней школы. — А стайная? — Временная. Суо говорил, стайная метка нужна для контроля, чтобы глава стаи мог отдать приказ, и вторая сущность не смогла его ослушаться. — А ещё? — И для того, чтобы связать вместе разных людей. Чтобы они чувствовали друг друга и могли прийти друг другу на помощь. — В общем, верно. — Умемия задумался, подбирая слова. — Твой гендер не определяет тебя как личность, но никто из нас не в силах сломать собственную биологию без тяжёлых последствий. Больше всего проблем от своей природы у омег, так как они подчиняющийся гендер. По умолчанию, от рождения, они подчинятся любому альфе, который им прикажет. Сакура это знал. Ненавидел этот факт, но давно принял его как данность. Это была одна из двух причин, по которым он так держался за свои подавители — когда его считали альфой, ему не пытались приказывать. — Проще всего альфам. Они подчиняющий гендер, способный приказывать всем свободным омегам, но сами по умолчанию не подчиняются никому. Наши вторые сущности живут животными инстинктами, поэтому между собой вопросы старшинства альфы решают поединком за доминирование. Это не всегда нужно — не у всех вторые сущности сильные. В мирной жизни альфа подчинённого и альфа начальника почти не будут взаимодействовать, им просто нечего делить. К тому же, чем слабее сущность, тем больше она позволяет человеку решать за себя. Но когда альфа сильный… — Умемия нахмурился, словно вспоминая кого-то. — Сильный альфа может не подчиняться своему человеку, как у Суо, или, что еще хуже, подчинить своего человека себе. Такие альфы обычно входят в социальную стаю, поскольку над ними нужен контроль, чтобы не случилось ничего плохого. Стаи бывают двух типов — социальные и семейные. Бофурин единственная известная мне стая, которая и то, и другое. — Социальные и семейные? — Социальные — начальник-подчиненный, или, вернее, боевые товарищи. Семейные — названные сестры и братья. Бофурин — это семья. Вся моя стая — мои братья и сестры, о которых я забочусь. — И при чем тут мы с тобой? — неуверенно спросил Сакура. — Мы подходим к этому. Как бы тебе объяснить… Стайная метка — урезанный вариант парной, на самом деле. Но стайная метка альфы обрезана больше. От парной в ней остается только ощущение друг друга и “в критической ситуации твоё слово для меня закон”. Что же касается омег… — Умемия сделал паузу, и Сакура напрягся. — Метка меняет омегу намного сильнее, чем альфу. Метка для омеги — клеймо собственности, прорастающее в тело несколько часов через сильную боль. Омега подстраивается под конкретного альфу, смотрит отныне только на него, слушается только его. И природой выбрана вязка для этого, потому что именно в этот момент тело можно перестроить с наименьшими потерями. Из-за того, как сильно метка меняет тело, для омег стайная метка почти ничем не отличается от парной. Только тем, что она временная и её нужно обновлять, и тем, что запах омеги не меняется. Ну и тем, что любви в этой связи может не быть. Глаза Сакуры в удивлении расширились. — То есть ты хочешь сказать… — Да. — Умемия крепче сжал его руки в своих. — Стайная метка, по сути, превращает главу стаи во временного альфу для сущности омеги. Вот почему стайные метки у омег в больших стаях встречаются так редко. Обычно омега, если живет в неблагополучном районе или боится принуждения, просит стайную метку у друга или парня. И в большую стаю потом входит через своего альфу, постоянного или временного. Ты сейчас ощущаешь меня своим альфой, потому что так считает твоя омега. Связь укрепится, это ощущение спадет и ты сможешь спокойно подумать. Со мной тоже самое. Мой альфа пока считает тебя своей омегой и ведёт себя соответствующе. Сакура не стал говорить, что мысли о том, что он не хочет ничего заканчивать, крутились в его голове и до вязки. Не знал, стоит ли это говорить. Вместо этого он спросил: — А беты? Почему им метка ставится по желанию? — Потому что по сути она им и не нужна. Никакого контроля она не даёт, так как второй сущности нет. Некому приказывать. Метка для беты либо статус в социальной стае, либо способ войти в стаю семейную. Если бета в принципе хочет связываться со стаями. Знал бы ты, сколько я в своё время уговаривал Котоху! — Умемия нервно потер шею. — Поставить метку бета тоже не может, её организм на это не способен. Поэтому беты никогда не бывают главой стаи. Поэтому же, как бойцы, они всегда слабее омег и альф. — Всегда слабее? — удивлённо переспросил Сакура. — Не обращал внимания? Среди сильных бойцов нет ни одного беты. Вторая сущность даёт нам скорость, рефлексы, реакцию и физическую силу. И чем сильнее наша вторая сущность, тем сильнее мы сами. — Но я… — Сакура смутился. Суо говорил о том, что ему нужно сделать омегу сильной. Но он не говорил о том, что она сама дает ему что-то, а не только мешает. — Я держал омегу спящей с презентации. То есть, перестань я её изолировать, стану сильнее, чем сейчас? — Станешь. — Умемия ободряюще улыбнулся, — Даже спящая, она всё это тебе дала. Подавители не должны были лишать её сознания. То, что ты пил — страшная дрянь и её вообще нельзя выписывать детям. К счастью, непоправимый вред ты себе причинить не успел, и, наверняка, к концу года твоя омега окончательно оправится. И, Сакура… Я надеюсь, ты понимаешь, что права выбора у тебя в этом вопросе нет? Ты в моей стае, и я не позволю тебе себя убивать. — Да я и не собирался вообще-то… — Сакура даже не разозлился на ультиматум, настолько потрясла его новая информация. — Я тупо не знал, что это так вредно. Но… Я не хочу, чтобы другие знали, что я омега! Я хочу остаться альфой для школы. — Значит, останешься. Подберем тебе другие подавители, те, что просто будут глушить запах и контролировать цикл. — Но течки вернутся, да? — с горечью спросил Сакура, поежившись. — Вернутся. Но теперь у тебя есть, с кем их проводить, — Умемия снова гладил его запястья, и снова внутри Сакуры всё сворачивалось в узел. — Если, конечно, ты этого захочешь. Я не буду тебе приказывать без крайней необходимости. И никогда ни к чему не буду тебя принуждать. Обещаю. “Какой же он хороший, да?” Сакура вздрогнул от неожиданности. Омега молчала так долго, что он успел про неё забыть. “Очухалась?” — беззлобно ответил он, наслаждаясь уютным молчанием и глядя на сплетенные руки. — “Хороший.” “И он наш. Ты такой молодец." — Омега была довольна, Сакура ощущал это каждой клеточкой. Она мурчала внутри, и он бы присоединился к ней, если бы… “Это не навсегда, — спустил он её с небес на землю. — Не обольщайся. Зачем такому, как он, такой, как я?” “Ты глупый, — захихикала омега, и Сакуре захотелось ее ударить. Жаль, что врезать внутреннему себе невозможно. — Но это неважно. Альфа счастлив. Мы тоже. Мы в стае. Тебе нравится — быть в стае?” Грудь вдруг словно поджарили, и Сакура схватился за майку. Он силился вдохнуть и не мог, казалось, что легкие наполнены лавой, и неоткуда было взять воздуха. Умемия вскочил, роняя стул, и подбежал к нему, падая на колени. Он положил свои руки поверх рук Сакуры, и жжение внутри, расползшееся было по всей грудной клетке, начало остывать и будто собираться в одно место, пока не превратилось в раскалённый уголек прямо под сердцем. “Альфа”. Умемия. — Дыши. Дыши, все хорошо. Это связь, сейчас все закончится. Дыши. Сакура сделал судорожный вдох и упал на Умемию.