Ломать

Брейк считает, что знает Гила. Они знакомы около пяти лет. Из жалкого, побитого щенка Гилберт вырос в образцового служебного пса Пандоры. Он — не только ценный работник организации, но и приметный член своей семьи. Удивительно, как подобранный слуга смог возвыситься и засиять даже ярче двух юных наследников. Брейк его за это уважает. Но… — Господин Брейк… Я люблю вас! …Кажется все же совсем не знает. Брейк думает, что его тяжело удивить. Обмануть или одурачить — почти невозможно. Но он сидит на балконе семьи Рейнсворт и только в эту секунду понимает, что Шерон ушла не просто так. Что Рейма с ними нет не просто так. Что они с Гилом остались наедине абсолютно не случайно. Рука с маленькой чашкой любимого сервиза юной госпожи отмирает. Не торопясь ставит ее на блюдце. Брейк ласково улыбается, и внутри не дрогает ни одна мышца, когда он говорит: — Это пройдет. Ему не тяжело отказывать, тяжело — не смеяться, глядя на красное лицо Гила и его нелепые попытки взять себя в руки. — Это… Из-за возраста? — опуская голову, выдавливает он из себя. Брейк хочет ответить «да», установить нерешаемую причину, чтобы пацан успокоился и отстал от него, но… — Если я скажу «да», ты ведь ответишь, что любви все возрасты покорны. Я уже понял, что госпожа подготовила тебя. Он не привык к тому, что Гилберт вырос. Не привык смотреть на него не сверху вниз. И, на самом деле, не привык отталкивать. — Тогда — почему? Не привык, но так будет лучше для всех. Он снова улыбается. — Потому что это отвратительно. В сердце ничего не колет, когда Гил резко встает и стремительно уходит, хлопая дверью. После падения в бездну и заключения контракта с Шляпником Брейк перестал понимать, сколько ему лет. После тридцати вместо каждодневного диссонанса перед зеркалом стало актуальнее прикидывать, сколько осталось нестареющей оболочке. А Гилу едва перевалило за двадцать прошлой зимой. Но в их мире, в их жизни — дело правда было не в возрасте. Брейк не думал, что Гилу не нужен старик. Он думал, что находиться рядом с ним Гилу чревато. Опасно.

***

После инцидента Гилберт берет отпуск за свой счет на два месяца. Брейка это не интересует, но Шерон все равно рассказывает ему. Она смотрит с укором, однако Брейк только довольно улыбается — он искренне считает, что если это — самые страшные их проблемы, то жизнь прекрасна и невероятно снисходительна к ним. Когда Гил возвращается, они не говорят о том, что случилось. Никаких следов разбитого сердца он с собой также не привозит. Пережил, думает Брейк. И окончательно перелистывает эту неловкую страницу их истории. Следующий год проходит быстро и незаметно. Он мелькает миссиями, прячется за шторами экипажей и растекается неспешно, словно загустевшие чернила, в главном штабе между бесконечных страниц отчетов и заявлений. Брейк не жалуется — он уже привык делегировать эту часть Рейму. Привык выслушивать его недовольные причитания. Привык даже снова выезжать в столицу с Гилбертом. Не привык только к спокойствию. Но все равно с бережностью ценит каждый день. Гил послушно стер тот разговор из своей жизни. Он, как обычно, закрывал глаза на трату Брейком государственного финансирования на сладости. Как обычно носил их сам. Как обычно приезжал по субботам на чай в поместье Рейнсворт. Он не прятал долгих взглядов, не стеснялся смотреть в глаза. Ничем не выдавал себя на утренних спаррингах, даже когда Брейк валил его на землю. И Брейк ему поверил.

***

На дне рождения юной госпожи играет музыка из далеких краев, переливается восточными мотивами отвергнувшей Барма родиной. Брейк усмехается, наблюдая за Руфусом, дотошно проверяющим закуски прежде чем предложить их герцогине. Он издали машет рукой Шерон, когда она, порозовевшая, выпархивает из вальса к столикам. И улыбается, когда очередной кавалер утягивает ее назад. Он видит Гилберта, и его улыбка плывет — он стоит, болезненно прислонившись к стене и некрепко держа бокал с шампанским. — Думаю, тебе хватит на сегодня, — говорит Брейк, аккуратно выхватывая полупустой бокал. — Пойдем, проветришься. Он ведет его под локоть на просторный балкон. Позволяет Гилу опереться на высокие перила и незаинтересованно разглядывает блистающий золотом вальс в глубине зала. Вслушивается в глубокое дыхание рядом. Слышит, как оседает чужая дрожь, как испаряется из головы алкоголь. — Вам… ведь это не отвратительно на самом деле, — сипло выдавливает Гил, мутным взглядом упираясь в темноту сада. Брейк вздыхает. Он, правда, очень надеялся, что Гилберт перерос свою дурную влюбленность. И где только прятал ее, если Брейк пристально следил за ним, готовясь в любую секунду придушить каждый знак внимания, неловко оброненный этим наивным мальчишкой. Видимо, одного глаза для таких вещей все же недостаточно. — С чего ты взял? — равнодушно спрашивает он. Гилберт долго молчит. Брейк слышит, как он несколько раз собирается что-то сказать, но обрывает себя, раздраженно выдыхая. — Я узнал, что вы… были вместе с господином Лунеттом. Придушу обоих, думает Брейк. Один не умеет рот закрывать по ночам, когда Брейк звал его к себе, а вторая имеет наглость подслушивать и давать потом Гилу надежду. — Мы не были вместе. Мы просто спали, — и добивает. — Я не буду вместе ни с кем, юный Найтрей. Брейк любит сочинять небылицы, чтобы увиливать от работы. Ему нравилось придумывать сказки для Шерон, когда она была маленькой. Но чтобы Гилберт отстал, Брейк выбирает самое худшее и острое, что у него есть — правду. Ему не нужно притворяться жестоким, чтобы Гил возненавидел его за это. — Тогда мы тоже можем просто спать, господин Брейк! Пожалуйста, прошу в-вас… Окрепший совсем недавно голос надламывается, и Брейк оборачивается на него. Вот только плакать не надо, думает он, наблюдая как Гил, задыхаясь, роняет крупные слезы на широкие перила. — Ты себя вообще слышишь со стороны? — устало вздыхает он. Но Гилберт не слышит. Он зло утирает слезы и пытается выдавить смелость из заново разбитого сердца. — Вы обманули меня тогда. Сказали, что это отвратительно, а сами- — Не обманул, — Брейк в два шага подходит вплотную и хватается ладонями за влажные щеки. Он насадит живые воспоминания на юную нежную память и отвадит от себя пацана раз и навсегда. — Не был достаточно точным. Мне не отвратительна связь с мужчинами, юный Найтрей. Мне отвратителен ты. У Гила перехватывает дыхание. Дрожащий взгляд стекленеет. — От тебя за километр несет детской сладостью. Я люблю конфеты, но не эту твою мальчишескую наивность, от которой разит молоком и карамельками. От этого меня только тошнит. Он знает, что разбивает Гила на осколки. Он знает, где его уязвимые места, — где прячется стыд перед собственной незрелостью — и метит именно туда. Чтобы неповадно было, чтобы он не хотел больше связывать свою жизнь с ним. Это — его метод заботы. Он уходит, закрывая за собой резные двери балкона. Он уходит, оставляя Гила по ошметкам собирать свое достоинство в тишине. Он уходит и остаток вечера веселит уставшую юную госпожу и сдерживает Руфуса, когда герцогиня тайком шепчет ему, что хотела бы уже побыть одна. Он не считает Гилберта отвратительным. Но он надеется, что стал таким для него сам.

***

В этот раз Гил не берет отпуск, но по удачному «стечению обстоятельств» его на время переводят в штаб близ Сабрие. Детский сад, думает Брейк, откусывая половинку клубничного леденца. Он не ездит его навещать. Не пишет ему писем. Но время от времени невзначай просит у Рейма ключи от архива. Отмахивается, что забыл там Эмили, плащ, конфеты, а сам листает последние отчеты из Сабрийского штаба и улыбается, не находя Гила в списках погибших. Сердце разбито, но голова на плечах, значит, осталась. Это хорошо. Шерон догадывается, что произошло, практически сразу. Она корит Брейка, она просит его быть мягче и добрее, и открытее, а Брейк только снисходительно улыбается и подставляет щеки для совсем не больных оттягиваний. Пусть детишки тешатся, играя в любовь. Но раниться им о самого себя он не позволит.

***

Живую зелень уносит порывистым ветром холодная осень, а её затем укрывают морозные снега. В это время Гилберт возвращается. Брейк уже давно не следит за отчетами. Ему вверили обучение недавно зачисленной группы новобранцев основам фехтования. Его силком отправили в отпуск в загородную резиденцию Рейнсворт. Ему организовали сюрприз-вечеринку на день рождения. Кто-то из солдат Пандоры догадался подарить ему стеклянный янтарный глаз с шутливой запиской «Вставляй, когда будет не хватать Винса». Словом, жизнь кипела. И в ней не было больше места переживаниям о глупом мальчишке. Брейк так бы и не знал о возвращении Гилберта до первого столкновения в коридорах, если бы к нему в кабинет не заявилась рассерженная госпожа Шерон. — Брейк, что ты сделал с Гилом? — она раздраженно хлопнула дверью. Хоть и ростом не дотягивала, но когда злилась, Шерон была очень похожа на свою мать. — Не знаю, а что я сделал? — миролюбиво спросил он, глупо улыбаясь. — Я его не видел больше полугода. — Ты точно что-то ему сказал! Сначала он взял отпуск ни с того ни с сего, потом перевелся в Сабрие, а теперь вернулся и курит! Это точно твоих рук дело! Брейка прошибает неверие, затем — удивление. И, наконец, накатывает раздражение вперемешку с осознанием. Ну что за ребячество, думает он, устало опуская взгляд. Это вот так Гил понял его слова? Решил, что такую язву, как он, надо не выкидывать из головы как можно скорее, а слушаться во всем и всегда? Брейк не то чтобы хочет бегать за ним и читать нотации. Но Гил умело избегает его, цепляясь то за Шерон, то за Рейма, то за Винса. Постоянно находит предлог, чтобы не оставаться с Брейком один на один. И абсолютно ничем себя не выдает. Кроме, разве что, запаха табака. Едкого. Горького. И такого сильного, словно… …Словно он всегда курит прямо перед их встречами. Момент выпадает на одном из чаепитий. Как символично. Шерон увозит бабушку на свежий воздух встретить прибывшего в поместье Руфуса Барма. Рейм уходит, чтобы с экипажем вернуться в главный штаб. Гил поднимается вслед за ними, но Брейк успевает схватить его за руку. — Куда ты? — улыбаясь, спрашивает он. — Покурить. Вот и попался, думает Брейк. Стоило придумать отговорку посолиднее. — Кури здесь. Я не возражаю. Гил смотрит на его руку. На дверь. На сад за перилами балкона. Он хочет сбежать, но не может признаться в этом Брейку. А себе — что очень хочет остаться. Поэтому он опускается назад, в плетеное кресло. Достает портсигар. Чиркает спичкой и подпаливает сигарету. Но сил посмотреть в алый глаз не находит. — Сколько тебе там исполняется через месяц? Двадцать четыре? Гил кивает, разглядывая сад. Делая вид, что он совершенно не находится здесь. И тогда Брейк проводит лезвием ему по сердцу, заставляя смотреть на себя: — А ведешь себя как дитя малое. И получает его — испуг, направленный только на него. Дым, застрявший в легких, потому что он уже знает, как надо разбивать Гила на кусочки. Не знает только, как сказать ему «не приближайся, я опасен» и «найди для своей любви кого-нибудь получше». — Я сказал тебе, что меня раздражает сладкий запах и ты сразу же закурил. А скажу на дно бездны спуститься — спустишься? Скажу убить себя — убьешь? Сигарета тлеет без внимания между тонкими пальцами, когда Гилберт, словно в трансе, говорит: — Спущусь. И сипит еле слышно: — Убью. У Брейка дергается глаз от такой приторности. Кое-кто начитался любовных романов леди Шерон. И совсем потерял голову на пару с рассудком. — Поразительная преданность, юный Найтрей. Наверное, вы и господину Озу преданы не меньше. Он следит за тем, как замирает Гилберт, как ломается напополам сигарета в его руках. Как он смотрит сквозь Брейка, — прямо как тогда, на дне рождения Шерон — ожидая снова быть разрушенным до основания. Брейк наклоняется, нависая над забытым чаем со сладостями. — Так к чему ты сейчас комедию ломаешь? Ты же знаешь, что мы выслеживаем его. И что скоро вызволим из бездны. Может не стоит тогда скрывать, что просто ищешь ему замену? И что кинешься ему в ноги, забыв обо мне, как только он появится? Он берег этот козырь. Бездна свидетель, он не хотел так глубоко залезать своими грязными руками в сердце мальчишки. Но тот просто не оставил выбора — после каждого отказа выхаживал полуживую надежду и старательно прятал от Брейка. Так не пойдет. Если не можешь не любить, то должен полностью и безоговорочно ненавидеть. Если сам не можешь увидеть уродства, их тебе потом покажет так горячо тобой оберегаемая любовь. Брейк улыбается, когда Гил поднимается. Под тяжелым взглядом наконец виднеется ничем не прикрытая злоба. Сигарета сжата в кулаке, между дрожащими пальцами просыпается сизый пепел. — Катись к черту, Зарксис. Ого, какая серьезность. Холодный тон, сталь в голосе — наконец слышно человека, укротившего Ворона, а не разбалованного мальчишку. Брейк гордился собой, провожая Гила взглядом. Он справился на все сто — задел самое сокровенное, осквернил величайшую драгоценность — его преданность. Наступил на незаживающую рану, рассекающую его пополам между домами Найтреев и Безариус, и как следует надавил. Брейк себя знает, он — намного хуже того, что показывает Гилу. Поэтому, пусть мальчик спасается. Пусть ненавидит его и презирает. Брейк будет только рад.

***

На день рождения Гил его не зовет. Шерон говорит, что он уехал в Риверру по делам. Брейка это не волнует. Он не замечает, как деревья снова зеленеют, зарываясь в книги прошлого века. Насколько ему не нравится работать с Руфусом, настолько приходится терпеть его рядом, выносить характер и помогать искать ответы. И даже если он без ума от его герцогини, это не значит, что они друзья. — Так жаль, что от твоей цепи никакого толку, хоть она и чернокрылая, — как бы невзначай бросает Брейк, листая древний манускрипт. Он чувствует острый, как стальной веер, взгляд Руфуса, и улыбается. И уже не так скучно зарываться в книги. — Чья бы корова мычала, — возвращает ему колкость Барма. Как было бы легко, если бы Додо просто открыла путь к юному Безариусу. Но она откроет там, где даже сама Воля не будет знать координат. И где им по всей бездне искать мелкого мальчишку? Было бы так все легко, они не потратили бы почти десять лет на него. Неожиданно Руфус встает, тяжелый стул грузно грохочет позади. И прежде чем Брейк успевает хоть что-то спросить, говорит: — Додо… Додо засекла волнение в бездне. — Где?! — Брейк вскакивает следом. — На окраине Риверры. Идем, я покажу, — и быстрым шагом убегает к двери. По приказу герцогини они выдвигаются частным экипажем и совсем маленькой компанией. Эквейс будет необходим для связи, силы Ворона помогут сдержать Оза, если его взяла под контроль цепь. А Брейк нужен, чтобы присматривать за всеми. И чтобы убить Оза, если другого выхода не будет. Они ждут в полуразрушенной церкви почти сутки. Но когда небо крошится и трескается, в их мир вываливаются Оз с… Девушкой. Не с уродливым чудищем. Брейк не мешает Шерон и Гилу хлопотать над вернувшимся юным Безариусом. И внутри ничего не дрожит от ревности, когда Гил стягивает перчатку и рукой бережно касается чужого лба, запечатывая разрушительную силу Черного Кролика. Наконец все именно так, как и должно быть. Это и есть любовь Брейка — старательно вычеркивать себя из жизней людей, которые ему дороги. Он пытался любить как обычный человек, но эта любовь забрала всю его семью в могилу (два раза) и в качестве издержек — еще с сотню чужих. Поэтому он позволяет себе лишь отстраненное созерцание. И делает очередной шаг назад.

***

Ничего не дрогает и когда они возвращаются из измерения Чеширского кота. Согласно любовным романам юной госпожи его должно было выворачивать от того, как Гил преодолевал свой самый большой страх ради Оза, но Брейк лишь тверже убеждался в своих догадках — они положительно влияют друг на друга, они делают друг друга лучше. Брейк может только ломать. Даже самыми своими благими намереньями.

***

Несмотря на простор большого экипажа они тесно жмутся друг к другу. Брейк, блекло улыбаясь, следит за перепалкой Алисы и Гила, сминающих Оза между собой. Рядом, чуть ослабив жабо, располагается Рейм. Брейк знал, что поиски истины рано или поздно приведут Оза к Руфусу Барма. Но он не уверен, что был к этом готов. Оперный дом тянется лучами ярких огней в темную ночную ввысь. Он переливается, приглашая. Он делится отголосками тоскливой песни. Алиса с Озом первые вываливаются из кареты. Они задорно подпихивают друг друга, совершенно не заботясь о дорогих костюмах. Они показывают пальцами на высокие своды, забыв про Гилберта. Брейк не может этого не заметить — Гил не торопится за ними, он безотрывно смотрит им вслед, а на лице — та же оскорбленная преданность. И то, что в этот раз ее играючи отбросили, а не чувственно раздавили, делает ситуацию только хуже. Но Брейк не вмешивается.

***

Руфус Барма абсолютно точно не нравится Брейку. Это, к счастью, взаимно. Но Брейк его уважает — невероятных трудов стоит чужестранцу поддерживать величие своего дома, когда двое других неистово желают его пожрать. Именно исходя из уважения, Брейк позволяет Руфусу покрасоваться своими иллюзиями. Он издали наблюдает, как надувной болванчик скачет с балкона в партер и обратно, как бесстыдно повисает на люстре и как самодовольно брызжет слюной на Гила. Просто потому что ему не нравятся Найтреи. Смех урывками прорывается сквозь него, когда он видит Алису, пинающую пузатую иллюзию. Но улыбка меркнет, когда к ней подбегает Оз, подхватывает под руку и рассказывает о том, как она ему важна. О том, что они друзья. Потому что совсем невдалеке стоит Гил. И смотрит, слушает, впитывает каждое слово. Ломает сам себя изнутри. Так, как уже научил его Брейк. — Боишься, что Оз изменится и оставит тебя? — он тихо подходит сзади. Каблуки, глухо стуча, тонут в сбитом ворсе. Гил смотрит на него, но не отвечает. Брейку его даже жалко — он очень точно выбирает себе людей, которые разломают ему сердце. Которые заменят его. Бросят. Даже несмотря на всю его услужливость и преданность. Спектакль рано или поздно пора заканчивать. Будь это разыгрываемая на сцене дружба или уродливая иллюзия несносного герцога. Брейк спускается в партер и на глазах изумленной Алисы разрубает лжегерцога на части. Клинок скользит в ножны быстро и плавно, движение родное и выученное еще в прошлой жизни. Под аккомпанемент всеобщего молчания и прерванной иллюзорной ноты все зрители до единого крошатся, трескаются и рассыпаются в пепел. — Поиграли и хватит, — говорит он, находя сгорбленную фигуру на задних рядах, — многоуважаемый герцог. Острый взгляд узких глаз прилетает ударом под ребра, но только это не Барма. Это Шляпник берет плату за сдернутые кулисы. Брейк, задыхаясь, припадает к ближайшему креслу, кашляя рывками и марая рукава дорого камзола. Он не ждет сочувствия, но он удивлен, что Барма не пользуется его слабостью, чтобы съязвить и ударить побольнее словами. Как он любит. — Можешь не притворяться, что тебе что-то нужно от Оза. Ты с самого начала хотел заманить именно меня, — он проталкивает голос сквозь хрип, выпрямляясь. — В отличие от тебя я никем не притворяюсь, — высокая фигура герцога, подхватываемая черными перьями, мгновенно оказывается перед ним, — Кевин Регнард. Брейк улыбается. Он не уступит, только не Барма. Взгляды — удивленные, вопрошающие — упираются в спину. Брейк чувствует каждый. Еще не недоверие, но уже — подозрения. Что ж, он с самого начала знал, что будет сложно. Потому что с Руфусом не бывает иначе. Он давно хотел препарировать Брейка, однако до этой ночи не мог предложить достойную цену. — Я расскажу вам то, чего никто не расскажет, но за это, — Барма ведет острым лезвием веера под глазом Брейка, — ты расскажешь про красноглазого призрака, Кевин. Брейк грубо отбрасывает его руку. Под ресницами алеет тонкая царапина. — Не зови меня так, — осаждает он. Прошлое должно оставаться в прошлом. Особенно то, которое еще имеет власть над настоящим. Никто не шепчет сдавленно ему в спину «Брейк, что это значит?», никто не ахает и возмущенно не вздыхает. Но Брейк все равно не находит сил смотреть в глаза никому из присутствующих. Страницы истории, которые он надеялся навсегда выдрать, сжечь и замарать кровью до неузнаваемости, сейчас просят зачитать вслух. Брейк устало выдыхает. Самым сложным испытанием в его жизни было продолжать жить после сделки с Волей. А сейчас так, детские забавы. Выдерживать гнев и досаду юной госпожи после уничтожения колокольчика Чешира было намного сложнее. Он садится на приставное сиденье. И рассказывает. Обо всем: о своем рыцарском роде, о своих господах, о юной Синклер. О том, как она плакала у стройного ряда строгих гробов с фамильным гербом. О шепоте демона, нашедшего его у могил. О сделке с Альбусом. О ста шестнадцати жертвах, которых он скормил ему. О невыносимой тяжести грехов, которые утянули его на самое дно бездны. — Воля попросила тебя о таком? — недоверчиво спрашивает Барма. — Если бы я не был тогда на грани безумия, ответил был тебе более уверенно, — пожимает плечами Брейк. Он уже не помнит, о чем она его просила. После возвращения он видел один и тот же сон множество раз — где девушка с кожей белой, как снег, и платьем сверкающим, как звездный свет, просит его вернуться и освободить ее. Иногда, однако, она просит убить ее. И Брейк давно запутался, что из этого произошло на самом деле. Возможно, ничего. — Тебе хватит? — спрашивает он задумавшегося герцога. — М? А, да, — Барма отмирает, быстрым движением собирая веер. — Точно? Не хочешь, чтобы я разделся и показал тебе печать? Брейк шутливо ослабляет жабо и позволяет себе улыбнуться, когда Барма недовольно цыкает. — Избавь меня от своих глупостей, Зарксис, — затем, поворачиваясь к Озу и остальным, добавляет. — Жду вас завтра в доме Барма. В оплату за столь ценную информацию дарую вам артефакт, принадлежавший моему дедушке. А теперь, если позволите. За взмахом плаща, кружась, оседают тяжелые черные крылья. Несносного герцога больше нигде не видно. — Что?! Ничего полезного не сказал! Зря ехали только! К черту нам вообще что-то от его деда?! — Алиса, ужасно заскучав, тянет на себя Оза и трясет его как плюшевую игрушку. — Его дедушка, — неожиданно подает голос Гилберт, — писал мемуары самого Джека Безариуса. Он лично общался с ним и переносил на бумагу каждое его слово. Как Алиса от удивления широко раскрывает рот, Брейк уже не видит. Он устало откидывается на спинку, прикрывая глаз. Шляпник допивал его силы медленно, оставляя колкий холод на пальцах. Надо просто отдышаться. Просто прийти в себя. Он вздрагивает, когда под локти его подхватывают теплые руки и тянут наверх. Он не понимает, что происходит, но холод куда-то боязливо прячется, и со всех сторон его крепко обнимают. — Спасибо, — говорит Оз куда-то ему в плечо, — что все нам рассказал. Не могу представить, как тебе было тяжело. — Ты завоевал немного моего доверия своей честностью, но не думай, что стал мне другом, Клоун, — бормочет Алиса ему в спину. Гилберт молчит, несмело прижимаясь сбоку и утыкаясь носом ему в висок. Брейк слабо хлопает их с Озом по спинам и несмело отталкивает. — Ну будет вам, — говорит он, — ничего такого я не рассказал. Гилберт, можешь не заставлять себя. Один за другим ребята отлипают от него, и Гил, на удивление Брейка, выглядит растерянным, а не раздраженным. — Я не заставляю… Просто… Я думал, ты мне доверяешь. Вернее, что у тебя нет от меня таких секретов, — несмело говорит он. — Мы ведь знакомы уже десять лет. И снова — эта живучая надежда, этот щенячий блеск в глазах. — Ну вот такой я, — пожимает плечами Брейк. Он не собирается устраивать сцену перед Озом и Алисой. — Доверяю, но не всё. Гил смотрит на него секунду, две. Моргает несколько раз, кивает. А затем отворачивается и закуривает. Больше они в этот вечер не говорят.

***

— Не жалко тебе Гила? — Прости, что? — Брейк совершенно не слушал Рейма последние минут десять. Тот рассказывал про новые протоколы связи с общественностью, и сосредоточиться плывущим взглядом на буквах в отчетах стало совсем невозможно. Из-за Шляпника зрение было уже ни к черту — не разглядеть очертаний, только бесформенные пятна сливающихся цветов. Рейм тщательно протирает очки салфеткой, не смотря на него. — Говорю, не повезло мальчику с тобой. Как и мне в свое время. — О чем ты? — уставший глаз раздраженно дергается. — Все было не настолько плохо. — Оу, да. Ты прав, — участливо кивает Рейм, надевая очки. — Все было намного хуже. Они роняют отрывистые смешки, смотря друг на друга. После этого Рейм возвращается к протоколам, а Брейк не понимает, от чего внутри начал копошиться стыд. Он все делает правильно. Он выбирает из двух зол меньшее. А Гил, дурак, мог бы уже все понять и перенаправить свои нежные чувства на кого-то другого. Но, похожи, что дураки они оба.