Ломать

Проходят дни. Брейк не лезет в изучение мемуаров Джека и дневника Артура. Он занят своими делами. Но когда леди Шерон зовет его на бал в особняк Исла Юры, он не смеет ей отказать. Очень не хочет ее отпускать, но понимает, что выбора нет. Он послушно вытерпливает пытку шпильками и двухчасовой выбор нарядов со своей госпожой. Он, улыбаясь, подает ей руку и сопровождает на балу. Он отнекивается от танца, но уступает сердитому выражению ее лица и ведет как подобает в центр залы. Он шутливо заранее просит у нее прощения за оттоптанные ноги шепотом на маленькое ушко, и ему приятно, когда она смеется в ответ. Он знал, что рано или поздно все покатится к черту. Оно ожидаемо начинает, когда пропадает Рейм. Он не отвечает Эквейсу. Его отряд мертв — пятеро офицеров Пандоры, тех, кто переживал столкновения с цепями не раз, и не два, и не три, валяются в собственной крови, как тряпичные куклы. Брейк находит его в подвале. Тоже мертвым. От вида алых брызг на бледном лице внутри что-то безвозвратно надламывается. Будто он только в этот момент осознает, что Рейм был его единственным другом. Был. Имя малявки Баскервилей плывет в памяти, застилается красной пеленой искрящейся ярости. Как она сказала ее зовут? Лили? Мими? Плевать. На имя. На возраст. На то, что она выглядит едва ли старше его маленькой госпожи Синклер. Она посмела тронуть Рейма. Посмела протянуть руки к его жизни и сломать ее, играясь. Брейк не просто убьет ее — он ее выпотрошит. Ее и ее дрянную псину. Он скормит их обоих Шляпнику, он ввергнет гнилые органы этой девчонки в бездну, он своими руками выкинет ее из столетнего цикла. Потому что Рейм ничем не заслужил быть убитым. Всегда правильный. Всегда работящий. Всегда трудолюбивый. Всегда рядом. Был. «Был» жжет у сердца. «Был» толкает нечеловеческий вопль из груди. «Был» разрывает изнутри больнее убийственной силы Шляпника. Сквозь оглушающую, стучащую в висках ярость он не слышит, как его зовут. Прикосновение обжигает, и Брейк мгновенно оборачивается, прижимая багровое лезвие к чужому горлу. — Брейк, хватит, она уже мертва! — кричит Гил. Он испуган, но не отступает. Он не смеет смотреть на Рейма, лежащего внизу. — Проваливай! — цедит Брейк в ответ. Клинок все еще в опасной близости к бледной шее. — Тебя это не касается! — Мы вернемся сюда позже, — обещает он. — Наверху объявился Охотник за головами. — Какая мне разница? Он ведь убивает только вас, Найтреев. Моей госпоже нечего бояться. Взгляд Гила тускнеет. Он смотрит Брейку за плечо, туда, где черные останки некогда маленькой девочки грудятся неузнаваемым месивом. Лишь обугленные ребра торчат. — Ты вообще слышишь себя со стороны? — спрашивает Гил блекло. — Что бы сказала леди Шерон, услышь она тебя сейчас? — Не смей шантажировать меня леди Шерон! Ты! — Осознание топит злобу, наваливается сверху и прижимает к земле платой за пробуждение Шляпника. Брейк падает, закашливаясь. С бурой кровью выходит застоялая горячность. И нет даже сил оттолкнуть теплые руки в перчатках, неумело пытающиеся его поддержать. Что он, в самом деле, здесь делает? Измывается над трупом ради другого трупа. Нет. Все же — ради себя. Потому что месть не нужна мертвым. Только живым. А леди Шерон наверху. Одна. С Охотником. Без всякой защиты. Лишь с призрачной уверенностью, что ее не тронут. — Пойдем, — хрипит он, пытаясь встать, опираясь на полую трость. Гордость не позволит выдавить из себя слова благодарности. Поэтому Брейк молча бросает последний взгляд на Рейма и идет за Гилом наверх.

***

По всему залу валяются отсеченные головы, — не только Найтреев — и Брейка пробирает озноб. Он вглядывается в каждую, боясь найти до боли знакомую — с высоким хвостиком и фиолетовой заколкой, которую он еще утром бережно сам вплетал в ее волосы. Сердце пропускает удар, когда Шерон зовет его. Она цела. Она спряталась на балконе. Ее не тронули. Брейк крепко обнимает ее. Сжимает узкие плечи и не находит в себе сил рассказать ей о Рейме. Потом. Когда они выберутся живыми из этой мясорубки. Он слышит крик со второго этажа и умоляет госпожу бежать на Эквейсе так далеко, как она может. За что получает маленьким кулаком по голове. — Госпожа не может оставить своего слугу без присмотра! Так что поскорее уничтожь этого Охотника и возвращайся, чтобы отвезти меня домой в безопасности и комфорте! Ты понял? Брейк смотрит на нее, не моргая, и пытается понять, когда она успела вырасти и стать такой решительной. Когда они с Гилом успели. — Да, моя госпожа, — улыбаясь, отвечает он. Гордость переполняет его, когда он уходит с балкона и достает клинок из трости. Она готова сражаться с ним. Она сможет принять то, что он не видит. Она сможет принять смерть Рейма. И она определенно однажды станет прекрасной герцогиней. Не хуже своей бабушки.

***

К тому времени, когда он добегает до второго этажа, живых там почти не остается. По мягкому ворсу мраморной лестницы скатывается голова, которую Брейк, к своему удивлению, узнает — это Ванесса. Старшая дочь дома Найтреев. Первая кандидатка на право главы. Небесно-голубые глаза устало прикрыты. Взгляд мутный. Больше не живой. Короткие волосы в ужасном беспорядке разметались по полу. Алый ковер угрожающе чернеет под ней. Быстрее, чем он успевает обдумать это, Брейк взлетает по лестнице и прижимает холодное лезвие к тому, кто секунду назад стоял рядом с ней. — Ты что творишь, Шляпник?! Совсем рассудок потерял? — кричит ему Элиот, но сопротивляться не смеет. Позволяет унизительно свести ему руки за спиной. Брейк его не узнал, не выцепил в мыльных очертаниях младшего из Найтреев. Подозревать Элиота он стал бы в последнюю очередь, но никто, кроме Охотника за головами не мог сейчас стоять здесь. — Брейк? Очень кстати, думает он. Цвета понемногу начинают гаснуть, и даже те расплывчатые пятна, которые все еще с ним, не расскажут о печати на груди Элиота. Поэтому: — Ты вовремя, Гилберт. Пока я держу его, посмотри, не исчезла ли метка. Но Гилберт не двигается с места. Брейк не понимает заминки. Тот, кто перерéзал глотки практически всей семье Найтреев; тот, кто убил господина Риитасу и Марию, стоит, возможно, прямо сейчас под остриём его клинка. И ему не потребуется и секунды, чтобы снести головы и им тоже. — …ет. — Гилберт, быстрее! Печать скоро исчезнет! — раздраженно командует Брейк. — Я сказал «нет»! Я не буду этого делать! Злоба снова обжигает изнутри горячими искрами. И Гил подливает туда керосина. — Элиот — мой младший брат! Я не верю, что он убил свою семью! — Идиот, дело не в доверии! Он может не знать о своем контракте, если он нелегальный! — хрипит Брейк сквозь зубы. Нашел время поиграть в семью — это не героический роман, которые они с Озом любят читать в свободное время. Это, к сожалению, их ужасная и жестокая реальная жизнь под сенью бездны. — Ну тогда сам возьми и посмотри! Взгляд упирается в бледное пятно чужого лица. Брейк зол. Очень зол. У него нет времени на чужое упрямство, как и нет сил слышать ужасающе-понимающее «ах», уличающее его слабость. Они оборачиваются одновременно, когда слышат переливчатое женское пение с третьего этажа. «Королева Червей… Напекла кренделей… В жаркий летний денек…» На внутренний балкон наваливается пузатый аристократ, которого Брейк не узнает по голосу. — Помогите! Этот парень хочет меня у- Он не успевает договорить, когда его голова падает совсем рядом с Элиотом. Тот брезгливо дергается в сторону. «А валет червей… Все семь кренделей уволок…» Эхо разносится по просторной зале и медленно стихает, будто… …Будто Охотник уходит. — Он там! — кричит Гилберт, взбегая по лестнице. — Это не Элиот! Пойдем скорее, за ним! Брейк в последний раз смотрит на Элиота — на плывущие по белому фарфору капельки неба — и отбрасывает от себя. Он не может принять точку зрения Гилберта. Но теперь он недостаточно силен, чтобы продавливать свою. Вдвоем они стремительно поднимаются на третий этаж, а оттуда — в сад, за отголосками стихающей песни. Они не видят ни Элиота, дрожащего; расстегивающего свой пиджак и выдыхающего облегченно, почти невесомо, когда он не находит проклятого циферблата; ни Винсента, затаившегося за тяжелыми шторами.

***

Сирень податливо проминается под ними и рассыпается вихрем лепестков, когда они прыгают в ее мягкие кусты с верхнего этажа. — Нашла… Оз… — голос Шерон сипло пробивается из тени под ними, — …подвале… Около камня Душ… Густая тень редеет, Эквейс незримо утекает к Озу, чтобы поддерживать связь близ подавителя. Брейку не нужно зрение, чтобы ощутить замешательство Гила. — Иди, — спокойно говорит он. — Твой господин нуждается в тебе. Пения больше не слышно, но знакомые алые плащи в ожидании развеваются недалеко от садового лабиринта. — А как же ты? Ты ведь- — Расставляй приоритеты, юный Найтрей. Иначе от твоей нерешительности пострадают все. Добавляет негромко: — Я справлюсь. Он не ждет, что решит Гил. Он знает, кто для него на первом месте, а кто — отравлял своим ядом все нежные чувства и старательно превращал их в черную омерзительную массу страха и неуверенности. Поэтому он уходит вперед, снова обнажая тонкий меч. И ничего внутри не дрогает. Ничего не заходится ревностью. Потому что он сам вел Гилберта к этой развязке.

***

Брейк не видит улыбку Лотти, ласково обнимаемую за плечи Фангом. Но он чувствует ее, когда из темноты сада на него выскакивает черная тень. Однако сюрприза не получается. Он не полагается на глаза, чтобы остановить массивного пса клинком поперек морды. Лезвием упираясь прямо в ненастоящие, сотканные бездной ткани ее щек. — Брандашмыг! Ко мне! — командует тонкий девичий голос, и Брейк вздрагивает, едва заслышав его. Он уже слышал его. Это она убила Рейма. Это ее убил Брейк. — Тебе стоит поаккуратнее махать своей тростью. Так и человека покалечить можно, — говорит девочка. Алая клякса ее плаща ничем не выше темной тени, сторожащей ее. — Повезло, что во мне еще много энергии бездны! Я будто заново родилась, ха-ха! Кровь набатом стучит в висках. Мысли, сбивчивые, витиеватые, горят красным — таким же, как багровая кровь Рейма. Инстинкты, обожженные яростью, не думают про плату — они призывают Шляпника быстрым повелительным взмахом руки. Большая тень рассеивается, ее будто сдувает порывистым ветром. Лишь жалкий скулеж эхом разносится по саду, и в ту же секунду Брейк прижимает тонкое тело к земле, держа клинок у самого горла. Он чувствует биение под аортой, оно упирается прямо в холодную сталь. Брейк не колеблется. Он перерезает ей горло быстрее, чем она успевает сказать еще хоть что-то своим поганым ртом. — Давно вы принимаете в ряды Баскервилей кого попало? — спрашивает он, вставая. Но в голосе не сквозит привычной насмешки. Маленькое тело он брезгливо тычет мыском ботинка. — Эта вот совсем ни на что не годится. Мне ведь ничего не стоит просто убивать ее дальше, пока у нее не кончатся силы на регенерацию. — Выродок! Она ведь еще ребенок! — самый крупный из них, Даг, бросается на него, сжимая в руках массивный клеймор. Брейк легко уклоняется, но чувствует, как к нему приближаются со спины. Даже слишком легко, думает он, уворачиваясь. Почерневший от крови меч лениво свисает в расслабленной руке. Надеясь на свои цепи слишком сильно, Баскервили заметно растеряли в основах фехтования. Первое правило любой школы, и первое, чему Брейк учит новобранцев Пандоры — защищайся, не нападай. Дай противнику самому утомить себя, а после — добивай. Держать под контролем две цели, одна из которых к тому же ужасно неповоротливая, — задача не самая сложная даже для одного глаза. Но Брейк заигрывается. Делает один лишний шутливый поворот от тяжелого клеймора. Решает напасть на несколько секунд позже нужного. И даже не сразу понимает, почему падает. — Так его, Лили! Молодец! — радостно кричит Лотти из-за дерева, где пряталась. Мерзкая дрянь, думает Брейк. Пришла в сознание слишком быстро. Слишком удачно сообразила выставить подножку. Возможно, одного глаза было бы достаточно. Если бы он видел. Слишком поздно, выносит приговор опыт. Он сам уже прижимал бы криво обструганную деревяшку на спарринге к горлу своего оппонента. И он чувствует ее — опасность, летящую в него тяжелым двуручником. Смерть, осевшую на его лезвии. Всю жизнь пытаясь найти ее в сражениях — за самых близких, разумеется — и освободить, наконец, свою душу от невыносимого гнета вины и стыда, Брейк слишком поздно осознает, что на самом деле он не хочет умирать. Он хочет еще раз увидеть леди Шерон. Хотя бы почувствовать бархат ее маленьких ладошек на своих щеках. Хочет послушать причитания Рейма. Хочет подразнить Гила и Оза. Хочет еще раз искупаться в лучах субботнего солнца на веранде Рейнсворт. В последние секунды Брейк отчаянно пытается придать значимость своему концу. Он умрет, безусловно, бесславно, но хотя бы не напрасно. Пока Баскервили заняты им здесь, Исла Юра не начнет ритуал. Каждая выигранная минута важна, а эти ублюдки наверняка планируют еще и поиздеваться над его трупом. Когда собственное сердце трескается от злобы, от ужасной неотвратимости и несправедливости, совсем рядом неожиданно раздается два выстрела. И смерть испуганно отшатывается. Делает неуверенный шаг назад. Наконец, падает на траву. И больше не представляет опасности. Перед глазами не остается даже растекшихся пятен, но Брейк знает лишь одного человека, кто так и не овладел мечом, и вместо него все еще использует пистолет. — Ты кто вообще такой? Босс не предупреждал о тебе! — кричит Лотти. — Я — его левый глаз! — громко отвечает Гил. Брейк удивленно оборачивается на голос. По привычке. Чужая уверенность бережно окутывает звенящие внутри страхи, приглушает их. Успокаивает. — И я расставил свои приоритеты еще давно! — Ты! — рявкает он уже на самого Брейка. — Ты вернулся в этот мир двадцать лет назад, но все еще никому не доверяешь! Никого не просишь о помощи! Ты предпочтешь умереть, переложив всю боль на близких, лишь бы потешить свою гордыню! Слепой кусок идиота! Тебе что, совсем не стыдно? Брейк не находится с колким ответом. Пытается понять, как упустил момент, когда Гил вырос. Когда стал сильнее. Когда выбрал его. Остроумие уступает смирению, и он, миролюбиво улыбаясь, отвечает: — Стыдно. Не поможешь мне здесь, пожалуйста, Гил? Он не знает, куда следует протягивать руку. Приподнимает ее наугад, и его быстро подхватывают, поднимая с земли. И сразу прижимают спиной к крепкой груди, теплая ладонь без привычной мягкости перчатки зарывается под челку, прямо ко лбу. — Можешь не стараться, — усмехается Брейк. — Шляпник уже напился моей жизни. Гил раздраженно цокает, но все равно запечатывает разрушительную силу. Сминает ее, прячет подальше в сердце. И дышать становится чуточку легче. Они медленно отходят к особняку. Гил стреляет еще несколько раз. Его рука крепко сжимает плечо Брейка. Скользит по локтю и перехватывает ладонь. А затем лицо обжигает ледяным пламенем, и за оглушительным звоном цепей больше не слышно, как кричат Лотти и Лили от пуль в своих животах. Крупные перья щекочут щеки. Ворон не каркает, как обычные птицы, он утробно рычит, наваливаясь на стальные путы. Он несколько раз взмахивает мощными крыльями, и от этого ветер обнимает со всех сторон, забирается под пиджак и треплет волосы, выпутывая стальные шпильки. Он кружит тяжелые перья и разносит жалобный детский крик: — Это цепь Глена! Верни ее! Верни! От ветра кружится голова. И невыносимо хочется спать. Брейк приваливается к Гилу, но тот продолжает тащить его куда-то. Просит держаться. Просит не закрывать глаз. А затем Брейк слышит голос Шерон. Успевает обрадоваться ей краем сознания и теряет его окончательно.

***

Когда он просыпается в следующий раз, темнота не рассеивается. Она — уже часть потускневшего белка. Проклятье, пробравшееся по сосудам дальше. Глубже. У Исла Юры Шляпник доел последние крохи ясности, которые оставались у него в глазу. Теперь можно было со спокойной душой уходить в отставку. Под левой рукой натягиваются простыни. Их шелест теперь оглушительно громко отдается в ушах. — Ты очнулся, — голос шероховатый от сна, и Брейк совершенно не удивляется, узнавая в нем Гила. Не Шерон и не Рейма. — А у меня был выбор? — отшучивается он, садясь. Смотрит наугад туда, где поверхностное дыхание не дает словам протолкнуться сквозь крепко стиснутые зубы. Гил не кидается в объятия, не зовет остальных. Даже смотрит осторожно. Брейк это чувствует. — Я боялся, что ты… Ты… Не сможешь. «Умрёшь» застревает где-то между желанием и страхом. — Думал, что я умру? — помогает ему Брейк. Гил вздрагивает. Настолько ощутимо, что Брейк тоже чувствует его страх. Он касается колючим холодом кожи. Всего на секунду. И затем — рассеивается. — Когда-нибудь умру. Отталкивать — ничем не хуже любви, которую Брейк губил в себе. Отталкивать — лишь суррогат заботы, которую Брейк в себе искал. Но так, кажется, и не нашел. Однако Гилу больше не нужна забота. Он вырос из нее. Пережил. Ведомый самоуверенностью, Брейк был слепым еще до того, как потерял зрение. Потому что лишь вчера увидел, что Гила не было нужно ни от чего защищать. Брейк боялся, что Гил обожжется. Что его любовь разрушит мальчика изнутри. — …Но сегодня я жив. Однако Гил никогда не боялся огня. Он позволял разрывать собственное сердце. Позволял топтать свою преданность. Позволял препарировать надежду. Он принял Брейка ублюдком, которым он не был. И меньшее, что он мог сделать — позволить, наконец, любить себя. Поэтому он неуверенно раскрывает руки, и вздрагивает, когда Гил резко сжимает его в объятиях. Отчаянно. Испуганно. Горячие слезы просачиваются сквозь тонкую рубашку. Они обжигают искренностью, к которой Брейк не привык. Которую он не заслуживал. Гил задыхается словами. Давясь всхлипом, глухо сипит: «я так рад». И стискивает сильнее. Брейк медлит, неуверенно обнимая в ответ. Под пальцами — привычный мягкий хлопок чужой рубашки. На ее воротнике — осевший запах табака. Тоже привычный. Он ничего не говорит. Позволяет Гилу показать свою привязанность. Свою слабость. Свою уязвимость. Прячет каждую колкость и медленно гладит по спине. Разрешает дорожить собой в эту минуту. Время между ними снисходительно замедляется, позволяя Гилу сжимать его в своих руках. Убеждаться, что он живой. Когда в комнату заглядывают другие голоса, Гил уже не вздрагивает. Он отпускает Брейка, оставляя после себя остывающее тепло. На него налетает Шерон, валя на кровать. Она бьет маленьким бумажным веером за скрытую от нее слепоту до тех пор, пока Брейк не начинает просить пощады. Оз и Алиса громко обсуждают праздничный обед, и сквозь всеобщий гвалт Брейку кажется, что он слышит Рейма. Ему кажется, что он сходит с ума. Что ему мерещатся до боли знакомые вздохи и клацанье дужек очков. Поэтому он решается. — Госпожа… — он легко перехватывает ее тонкие руки, останавливая веселье момента. — Где похоронили Рейма? Она должна была уже знать, что он погиб. И, хоть это и было тяжело, должна была отвести его к могиле. — Я сам сейчас похороню тебя, идиот! Его резко подхватывают за грудки. Руки Рейма. Голос Рейма. Ему все объясняют. Про Мартовского зайца. Про Элиота. Про то, как Рейм нес Брейка до Пандоры на себе. Про то, как все по очереди дежурили около его койки. Брейка изнутри душит невероятной силы счастье, которого он никогда раньше не испытывал. Оно искристое, как блики солнца на воде, которые он уже начал забывать. И теплое, как полдень — невероятно далекий от бесконечной ночи бала Исла Юры. Он вспоминает, ради чего он хотел жить. Он любит каждого из своих друзей. Пылко. Горячо. Бесконечно. И позволяет им любить себя.