Ломать

Брейк вываливается из шкафа Гила, шумно грохоча створками и придерживая раненое плечо. В темную спальню из-под двери просачивается теплый свет кухни. Брейк устало опирается на стену. Слышит шаги, а затем — как открывается дверь и снимается с предохранителя револьвер. Направленный, разумеется, на него. — Это ты? — удивленно и немного рассеяно роняет Гил, узнавая. — Я, — соглашается Брейк. Они не виделись почти три недели. После торжественной выписки он принудительно продолжил восстановление в резиденции Рейнсворт, а Гил –уехал в свою квартиру в Риверре. Неделю назад Брейк сбежал в Пандору, а оттуда — вернулся к заданию по поиску пропавших без вести в Сабрие. Леди Шерон невероятно разозлилась из-за его выходки и отказывалась с ним говорить. Даже запретила Эквейсу провожать Брейка до нее. Поэтому — он здесь. Эквейс выкинул его из тени как можно раньше, не желая тащить на себе до самой Пандоры. Гил подходит тихо, почти бесшумно. Его выдают лишь старые половицы. Он протягивает руку. Брейк чувствует неуверенность, застывшую между ними, и устало приподнимает здоровую ладонь. Гил подхватывает ее и медленно ведет Брейка на кухню. Усаживает в плетеный стул. Куда-то уходит. Брейк, морщась, стягивает форменное пальто Пандоры. Чувствует под пальцами горячую кровь и три глубокие раны, оставленные когтистой лапой Козыря. Плечо горит и жжется. Острая боль тянется к локтю. — Рубашку тоже снимай, — говорит Гил, неожиданно оказываясь рядом. Брейк бы, возможно, смутился, если бы не знал, что Гила эта ситуация смущает намного больше. И он лишь усмехается, сдирая прилипшие к ране куски хлопка. К ней бережно прижимается влажное полотенце. Затем, уже менее бережно, — вата со спиртом. — Надо зашивать? — Все не настолько плохо. Само стянется, — отвечает Гил. Чем-то шелестит в аптечке, а затем руки касается мягкая ткань. Бинт давит на рану приятной болью. Когда концы фиксируют в крепкий маленький бантик, Брейк не успевает сказать «спасибо» — на лоб, аккуратно пробравшись под челку, ложится прохладная ладонь. Брейк не использовал Шляпника после битвы с Баскервилями, но сердце все равно неспокойно трепыхалось. Ожидало, что драгоценный подарок Алисы вернется за добавкой. Цепь клубилась в душе невероятной силой, которая требовала выхода. Металась, скалилась и норовила укусить. А сейчас — успокаивалась. Проваливалась в легкую дрему, провожаемая темными тяжелыми перьями и перезвоном звеньев не его цепей. «Спасибо» остается забытым, когда ладонь соскальзывает назад. Брейк подхватывает ее своими, вымазанными в крови, и прижимает костяшки к губам. Задерживается так на несколько долгих секунд. А затем отстраняется. — Руки у тебя золотые. — Спасибо. Гил, выдрессированный худшим из способов, больше не смеет надеяться. Брейк — ничего не обещает, но впервые — не отталкивает. Позволяет дать ему другую рубашку. Остается на ужин. Благодарит за еду. И вежливо прощается, исчезая в ночной темноте балкона.

***

Через несколько дней из-под кровати вылезает корзинка, доверху забитая яблоками. Следом за ней, отряхивая пыль, выкатывается Брейк. Снова после задания. Но теперь — с благодарностью, а не просьбой. Теперь Гил не слышит его и страшно пугается, когда оборачивается на шаги позади себя. — Ты похож на привидение, — блекло говорит он вместо приветствия. — Лучше надо в доме прибираться. Это все пыль из твоей комнаты. Гил усмехается. Не хочет оставлять это без ответа, и говорит: — Лучше в дом через дверь входить. Парадную. Затем он наконец обращает внимание на яблоки. — Это мне? — Это — мое скромное «спасибо» за перевязку, — широко улыбаясь, Брейк протягивает корзинку. Гил подхватывает ее за основание и удивленно охает. — Не очень оно скромное. Я столько не съем. Брейк пожимает плечами: — Ты же всегда любил готовить. Свари из них компот, чай, варенье. Или дай забродить, а потом прогони для сидра. Он уже собирается прощаться. Собирается исчезнуть за углом. Потому что плечо не болит с того дня, когда его перевязали. Потому что он сказал свое «спасибо» и исчерпал единственную причину оставаться тут и дальше. Но Гил успевает его опередить: — Я приготовлю шарлотку. Но один все равно не съем. Немного медлит и все же решается: «Может, останешься?» К лицу прилипает глупая улыбка, — довольная, будто этот визит был не обычным актом вежливости — и Брейк кивает. Он останется. Всего на одну шарлотку. Не больше.

***

— Хорошие яблоки продали? — спрашивает он, ловко счищая кожуру, не видя ни ножа, ни собственных рук. — Мгм, очень сладкие. Самое то для шарлотки, — Гил стоит совсем рядом, обвязанный фартуком, и режет то, что чистит Брейк. — А какого они цвета? Такие же красные, как мой глаз? — он шутливо указывает на него острием ножа и улыбается. Мерный стук ножа о доску прекращается. Он не ожидает, что Гилберт тускло вздохнет. Что его взгляд будет чувствоваться кожей. — Твой глаз больше не красный. Он замолкает ненадолго. Дает себе время подобрать слова. — Когда тебя доставили в лазарет после бала Исла Юры, он был почти полностью черным. Зрачок не реагировал на свет. Больше Гил ничего не говорит, но Брейк чувствует слова, пойманные вежливостью. Остановленные страхом перед очередным наказанием — потому что он посмел заглянуть глубже, чем ему было дозволено. Брейк помнит, что ему сказал врач. Что это мидриаз. Что это невралгия. Что это, вполне ожидаемо, не лечится в его случае. Гил, похоже, что-то читал. Возможно, искал способ вернуть ему зрение. А сейчас наверняка ужасно стыдился своей неудачи и того, что вообще в это сунулся. — Зато с черным глазом я выгляжу еще более загадочно и опасно, чем с красным. Не в привычках Брейка утешать кого-либо, кроме леди Шерон, но он позволяет неловкой шутке разбавить повисшее напряжение. Удивление Гила прячется за еле слышной усмешкой. — Куда уж больше. Возобновившийся стук ножа о доску провожает последние отзвуки тревоги. И Брейку это, странным образом, нравится.

***

— Маловато сахара. Гил едва не давится чаем. Еще с первого укуса он возмущен, но смиренно запивает четвертой чашкой непомерную сладость. — Издеваешься? Мы и так добавили два стакана вместо одного! Брейк улыбается с ложкой во рту. Он искренен в своей любви к сладкому и не лукавит — прямо сейчас он с удовольствием добавил бы еще стакан. Прямо на свой кусок. Но даже так — шарлотка получилась невероятной. Это нельзя сравнить с тем, что готовят слуги в поместье. Эта… Мягче. Насыщеннее. Лучше. Она тает во рту, быстро исчезая с тарелки. И, когда Брейк встает, протягивая руку, Гил хватается с другого края посуды. Ждет, что Брейк отдаст. Но Брейк не отпускает. — Я помою. Голос Гила выдает страх, прячущийся за гостеприимством. Страх расслабиться. Снова поверить. И снова получить звонкую пощечину за свою привязанность. — Давай я. — Ты же слепой. Брейк раздраженно хмурится. — Как я по-твоему мою посуду дома? Гил осекается. Брейк чувствует ослабевшую хватку через плотную керамику тарелки. — Я… Все-таки хозяин. Хозяин должен ухаживать за гостями. Брейк позволяет отнять у него грязную посуду. Больше не спорит. Улыбается в спину Гила, отвернувшегося к раковине. Ведь он уже придумал, как отомстит. Шум воды заглушает его шаги. Прячет их в суете и перезвоне столовых приборов. Брейк ориентируется на тепло, когда кладет руку на чужое плечо. И на неловко оброненный вдох — когда второй касается лица. Он подтягивается неторопливо. Давая время Гилу осмыслить и осознать, заставляя навсегда оставить в памяти след его губ на своей щеке. Это — плата за строптивость. За то, что сегодня выбрал держать на расстоянии. За «гостя». Это — удар по страху. Неуверенности. Это — призрачное предложение дать надежде еще один шанс. Последний. — Спасибо. Выдыхает он на самое ухо и отстраняется. Уйти — было бы слишком милостиво для Гила, который наверняка в эту самую секунду вскипал от неловкости, до скрипа натирая злосчастные тарелки. Поэтому Брейк садится назад. Ждет, пока Гил закончит. Пока, глотая слова и спотыкаясь о волнение, он не предложит кусочек для леди Шерон. Лишь затем машет рукой на прощанье и уходит. Через парадную дверь. Как Гил ему и предлагал.

***

Спустя неделю Гил вернулся в главный штаб Пандоры. В случайных столкновениях в бухгалтерии, столовой или между этажами у Брейка вошло в привычку ронять легкие прикосновения. Проводя по рукаву пальто спрашивать спрятанными в перчатку пальцами «Все в порядке?». Притуплять страх задерживающейся на плече ладонью. Иногда они обедали вместе. Иногда ужинали. Иногда у Гилберта дома. Гил, отученный от ласки, принимал ее боязливо, недоверчиво. Делал над собой усилие, чтобы позволять касаться. Не отдергиваться. Иногда Брейк позволял себе оставлять быстрые поцелуи на его щеках и кистях — по одному за вечер. А затем — всегда уходил. Растворялся в густой темноте, и по слившимся теням Эквейс галопом нес его в поместье Рейнсворт. От большинства солдат Пандоры Брейк все еще успешно скрывал свою слепоту. Сгрузив отчеты на Рейма, он стал выезжать вместо него в командировки. Однажды ночью он тайком перетащил диван из комнаты отдыха в его кабинет, потому что пересказы в деталях всех пунктов заданий на жестком стуле давались ценой надоедливой боли в затекшей спине. Рейм, возможно, жаловался бы на полуночную документацию, если бы ему щедро не сыпались командировочные от начальства. Поэтому он, устало растирая глаза под очками, ничего не говорил. И продолжал писать под диктовку рапорты нескончаемых заданий. Брейк замечает, что Гил привык находить его в чужом кабинете. А еще — что несмотря на все, что Гил узнал о них, он не ревнует. Он всегда приносит две чашки чая. Вечерами приходит с пледом. Уходя, забирает часть бумаг и отмахивается от брошенных вслед благодарностей. Каждый первый понедельник месяца у них сверка. Подведение промежуточных итогов. Выдача премий. И поэтому каждую последнюю пятницу Брейк с Реймом сидят до рассвета, проверяя около сотни накопившихся дел, ставя печати, подписи и стараясь не упасть лицом в свежие чернила. Гил помогает. Часто, но не всегда. Подменяет Рейма — и пишет, пишет, пишет, бесконечно пишет под монотонные пересказы Брейка. — …По предварительным данным, контрактор мертв. На месте происшествия и в его окрестностях все еще ведется следствие. Дело не закрыто. Развалившись на узком диване, Брейк успевает задремать, пока ждет, что Гил допишет — некрепко, всего лишь нырнуть неглубоко, но этого хватает, чтобы его напугало: — Это все? В голосе Гила тягучая усталость, сдерживаемая насаженной горьким опытом ответственностью. — Это все. Он старается не уснуть под шелест листов. Встает, потягивается. Принимает свою стопку. Благодарит. В этот раз без поцелуев — лишь улыбается измученно, но искренне. Они прощаются, когда чужой кабинет закрывается на замок. Брейку нужно в конец коридора, Гилу — на четвертый этаж. Он забывает спросить который сейчас час, но зевком прогоняет ненужную мысль. Каждую последнюю пятницу перед сверкой он спит оставшиеся до рассвета часы в своем кабинете. Это не тайна. Но он не подозревает, что этим кто-то может воспользоваться. Тяжелый ключ несколько раз неохотно проворачивается в замке, и Брейка встречает знакомый запах застоялого теплого воздуха. Стопка отчетов отправляется в ящик стола. Окно Брейк распахивает настежь — у Рейма он всегда больше всего скучает по свежему воздуху, но они не могут позволить себе терять время на отлов разлетающихся листков. Пальцы привычным движением ослабляют затянутый по стандартам шейный платок. За порывом ночного ветра Брейк почти упускает утопающие в сбитом ковре шаги. Но все же оборачивается на секунду раньше, чем тихо щелкает ручка двери. — Не спишь еще? Брейк выдыхает, пряча выуженный кинжал назад, в рукав. — Я забыл отдать приложения. Это был всего лишь Гил. — Спасибо, что занес. Он неторопливо подходит, принимает тонкую стопку. Задерживает руку, и улыбается, пытаясь смотреть в чужое лицо. Одурманенные усталостью мысли блуждают. Они закручиваются в желания повеселиться. Подразнить. Потянуть с собой на край и вместе заглянуть в бездну. — Гил, ты- — Будьте добры уйти. Брейк не успевает уронить выбитый из легких острым удивлением выдох. Его опережает несколько щелчков предохранителей. Догоняет лязг металла о ножны. Он с трудом узнает этот голос. И не может поверить, что не услышал чужие шаги за прикрытой дверью. — Вы добропорядочный гражданин. Мы не желаем вас убивать. Брейк слышит, как Гил медленно разворачивается лицом к незнакомцам. А затем — как щелкает еще один предохранитель. — Господин Найтрей, вы, видимо, не полностью осведомлены о причинах нашего визита. Повисает тягучее молчание, сквозь которое Гил делает еле заметный шаг назад, пряча Брейка за собой. Деланно-манерный тон выдает в незнакомце того, за кем Брейк охотился еще будучи зрячим. Его секта, «Сияние бездны», регулярно вербовала новых неофитов. Людей подбирали специально — тех, кто одной ногой был за чертой — матерей-одиночек, смертельно больных, сирот. С незнакомой им нежностью промывали мозги утопией, которую скрывает Пандора. Кормили досыта сказками о прекрасном мире бездны и предлагали попробовать туда попасть через нелегальные контракты. Они хотели протянуть руки к Воле, поэтому понемногу подкидывали ей конфеты и давали ее игрушкам поиграть на свободе. Два года назад едва ли не все объявления о пропавших без вести приводили Брейка к «Сиянию». Но когда он приходил, было всегда слишком поздно. — Это мерзкое отродье убивало невинных горожан. Семнадцать человек. Которых дома ждали родители. Супруги. Дети. Тишина не дает ответов. Но Гил все еще рядом. Не сдвинулся ни на шаг. И не опустил револьвер. — Господин Найтрей, это неразумно. Вы покрываете убийцу. — Боюсь, мы все здесь убийцы, полковник. По разведданным Брейк догадывался, что у «Сияния» есть крот в Пандоре, но не подозревал, что это кто-то из чинов выше него. Но это объясняло, почему его расследование зашло в тупик и медленно пылилось в архивах, ожидая истекания срока давности. — Семнадцать человек, господин Найтрей. Мы пришли лишь за тем, чтобы восстановить немного справедливости. Натянутая струной настороженность лопается громким выстрелом. Подхватывается теплой рукой Гила и разливается горячим огнем по венам. Еще несколько выстрелов уходят отдачей через чужое плечо в него, и Брейк метает кинжал, чувствуя, как густая тень обнимает его ноги. Прежде чем они проваливаются в топкий мрак, Брейк слышит как ломается от боли надменный голос. И улыбается. Эквейс несет их рьяно, шумно похрапывая на поворотах. Тени тянут в разные стороны, раскручивают водоворотом концентрированной тьмы. Гил прижимается к нему крепко, судорожно стискивая узкие плечи. Не дает теням просачиваться между ними. Не дает разделить их. Ночной вихрь швыряет в теплые потоки бездны, которую Эквейс несет за собой в гриве и высекает из-под копыт. А затем — Брейк слышит глухой удар, и они вместе вываливаются из шкафа в комнате Гила. По инерции летят дальше и, группируясь, грузно падают на пол. После поездки в голове все еще кружит шторм. Из приоткрытого окна эхом доносится призрачное ржание. Гил медленно освобождает Брейка, и они, пошатываясь, встают. — Как мы тут оказались? Эквейс же привязан к живым теням. Брейк припадает к стене. Холодная облицовка под ладонями приводит в чувство. Заземляет. — Возможно, из-за этого. Треск шарниров, прокатывающийся по комнате, знаком настолько, что Брейку становится стыдно. И как он не заметил пропажу Эмили?.. — Я хотел отдать ее, но все забывал. Брейк протягивает руку, и чувствует родную мягкость платьица под пальцами. Родные деревянные ручки и сухой клок волос. — Спасибо, — говорит он, сажая ее назад, на плечо. — В Пандоре знают про эту квартиру? — Нет. Я всегда указываю местом своего пребывания резиденцию Найтреев. Не люблю, когда меня беспокоят в нерабочее время. Довольная улыбка расползается сама собой, потому что это именно то, чему Брейк учил его вне спаррингов — быть похожим на себя. — Тебя не ранили? — Нет. В ушах все еще стоят выстрелы. На виски давит тяжесть предстоящей работы. В понедельник его ждет месячная сверка. Завтрашний выходной придется пожертвовать поимке крота. А вместе с ним — новым отчетам. Рейм явно не будет счастлив. Даже за премию. Но это будет завтра. А сегодня, назло надоедливой ответственности, несмело пробивается живое тепло. Оно жидким золотом растекается до кончиков пальцев. Оно тянет руки к чужим щекам. Находит их наощупь, поднимаясь от плеч по воротнику форменного плаща. А затем — тянет на себя, прижимая к сухим губам. Брейк удерживает Гила, вдавливая пальцы в его затылок. Не отпуская. Потому что этот поцелуй — это не награда. Это последствия. Глубокого доверия. Долгого терпения. Принятия вопреки. Гил на вкус совсем как его сигареты. Но даже горечь не может скрыть сладость его надежд. И их хрупкость. Брейк не торопится. Он целует Гила долго, медленно отстраняясь и прижимаясь снова. Дает время поверить, насладиться и запомнить. Он не замечает, как Гил хватается за его плечи. Будто боится проснуться. Боится утонуть в ощущениях и упустить Брейка. Он боится, что это закончится. И одновременно безумно этого желает, чтобы убедиться, что все было по-настоящему. Ночной холод опаляет губы холодной трезвостью. Первый вдох возвращает в чувство. После второго хочется поцеловать его снова, но Брейк отпускает горячие щеки и улыбается. — Что-? — Ты сделал свой выбор. Когда полюбил меня. Когда возвращался. Когда выбирал меня. Когда не отвернулся. Когда не опустил револьвер. — А я сделал свой. Когда признал твою силу. Когда принял тебя равным себе. Когда показал себя настоящего. Когда позволил тебе остаться рядом. Улыбка въедается в его лицо. Пускает корни глубже, к щекам. Брейк не против. Он дает ночному ветру толкнуть себя в спину. Обходя Гила. Уходя из комнаты. Он не планировал оставаться. Но он совершенно не удивляется ледяной хватке на своем запястье. Пальцы несмело, но искренние в своем желание, судорожно удерживают его. И голос, ломкий от дрожащего неверия, еле слышный от надежды, которая боится поднять голову, просит его: — Останься. Брейк оборачивается. Совесть больше не угрожает шепотом ему на ухо. Не рассказывает, что он сломает этого мальчика. И искаженная добродетель не велит наступить на это едва трепыхающееся, пылкое сердце, которое снова позволило себе тянуться к нему. Поэтому Брейк честен, когда говорит: — Опасно оставаться ночью наедине с влюбленным мужчиной. Поэтому я лучше пойду. Улыбка врастает глубже, когда он слышит выбитый возмущением выдох. — Я не-! Я ничего с тобой не сделаю, клянусь! Я-! Брейк едва не смеется, когда отвечает: — Я говорил не о тебе, Гил. Занемевшие пальцы почти отпускают его руку — соскальзывают ослабевшим кольцом по его ладони. Но когда осознание пробивается сквозь плотную дымку недоверия и непонимания, сжимаются и дергают на себя. Брейк не смеет ждать смелости от того, чью любовь он старательно ломал до мелкой крошки, до выжатых досуха чувств, поэтому роняет удивленный выдох, когда обкусанные табачной горечью губы прижимаются к нему. Гил целует его так, как всегда хотел. Как никогда не разрешал себе. И Брейк позволяет жару и ледяным ладоням поглотить его. Подтолкнуть к грани. Позволяет Гилу вести. Позволяет ему толкнуться языком внутрь, а себе — вздрогнуть от острого возбуждения, прокатившегося по спине. Когда воздух в комнате начинает колоть нетерпением, Гил отпускает его. Он тяжело дышит совсем рядом. Смотрит. Брейк чувствует его взгляд. Больше не скрытый. Не прячущийся за случайностями. — Не нужно меня больше оберегать. Его голос все еще тяжелый. И такой же надломленный. — Я сделал свой выбор. Как ты и сказал. — Тогда покажи, насколько ты в нем уверен. Брейк знает, что этого хватит, чтобы Гил через секунду прижимал его к кровати. Знает, что каждым словом рушит стены, которые сам возвел в чужом сердце. И не планирует останавливаться. Поэтому он позволяет повалить себя на простыни. Нависнуть над собой. И поцеловать еще раз. Он знает, что Гилу это нужно для храбрости. Для того, чтобы еще раз убедиться, что это не затянувшаяся шутка. Не очередная проверка. И не замысловатый удар под дых. Брейк дает ему время. Выучившими их форму наизусть пальцами выпутывает Гил из шейного платка. Освобождает от длинного пальто, стягивая его с чужих плеч. Выныривает из своего и за глухо стучащим сердцем почти не слышит, как грузно падают их ботинки на пол. Пропахшее сигаретами одеяло мягко обнимает сзади. Под Гилом жарко. Он прижимает бедрами к кровати, и его руки больше не холодеют страхом. Оттаявшими пальцами он касается лица Брейка. Проводит нежно, почти невесомо по щеке. Нерешительно забирается под челку. Отводит в сторону отросшие пряди и медленно ведет большим пальцем по впалому нижнему веку, пересчитывая редкие ресницы. Смотрит туда, где ничего нет. И видит что-то, что может увидеть только он. Как увидел что-то в самом Брейке. Он вздрагивает, когда Гил неслышно наклоняется и оставляет поцелуй в уголке пустой глазницы. Преданность до последнего уродства претит. Она щекочет сердце даже таких бессердечных, как Брейк, и он ищет отвлечение в пуговицах чужой рубашки. Освобожденный, потрескивая звеньями, между ними падает, повисая на шее Гила, тяжелый медальон — пустой циферблат внутри как неоспоримый факт превосходства над всеми нелегальными контракторами. Оставляя тянущую прохладу, пальцы исчезают с его щеки, и стягивают его. Отбрасывают к остальным вещам. И несмело ложатся на его грудь. — Можно снять? Он подцепляет пальцем застегнутый воротник и оттягивает на себя. Брейк чувствует, как улыбка снова растягивает уставшие мышцы. — На здоровье. Ты все равно уже знаешь, что там увидишь. Чужая осторожность щекочет кожу, когда Гил расстегивает его пуговицы. И прожигает кратчайший путь до сердца, когда его ладонь опускается на печать. Он слышит слова, которые Гил не говорит: «это прошлое», «я принимаю тебя любым», «это не имеет значения сейчас». Они впитываются в тонкую кожу и отдаются внутри упругим биением, от которого Брейк задыхается. Рука соскальзывает по ребрам. Пальцы идеально впадают в пазы между костями, а большой напоследок размашистым движением перечеркивает проклятую стрелку, намертво остановившуюся на двенадцати. Словно переворачивает страницу. Словно возвращает в настоящее. Застывшую в хрупком доверии меланхолию Брейк медленно, неуверенно смаргивает. Раз. Другой. Притягивает Гила к себе. Целует, чтобы согреться. Проснуться от взбаламученных воспоминаний. Ведет занемевшими от могильного холода прошлого ладонями по чужой коже. Задевает мягкий рубец шрама и ловит выбитый выдох прямо в губы. Он еще вернется к нему. Потом. Может быть, уже не сегодня. Потому что это — не то, что болит. Это — лишь напоминание о его преданности. О добродетели, высеченной на коже. Брейк согревается о нее, спускаясь к бедрам. Чувствует, как Гил повторяет его движения. Как его пальцы застывают у кромки форменных штанов, цепляясь за ремень. — Давай же. Он толкается в его руки. Он ощущает сомнение в сбитом дыхании, в напрягшихся мышцах под своими ладонями. Он мог бы высмеять его, разбить вдребезги парой слов, но сейчас, в эту секунду у него есть только нужда. Она тянется по пальцам, выпутывая Гила из штанов. Она штормом наваливается на дрейфующие волны возбуждения. Она натянутой струной звенит в голосе, когда Гил касается его члена. Брейк позволяет ему несколько раз неторопливо провести ладонью. Позволяет поцеловать себя в шею и прикусить ключицу в опасной близости к печати. Но когда Гил отстраняется, когда кровать скрипит и продавливается где-то сбоку, нужда льдистыми пальцами дергает на себя. Прижимает близко-близко, чтобы точно услышал: — Не нужно лишних прелюдий. Просто вставь мне уже. Но Гил нужде не подчиняется. Все еще сопротивляется. Пытается быть аккуратным. Все еще боится. — А как же подготовка? Брейк ценит его осведомленность. А еще — заботу и самоконтроль. Но — Брейк снова не может сдержать улыбки, когда подталкивает его к грани: — Я не люблю, когда не больно. Брейк знает, что этого достаточно. Что это — меткий и смертельный выстрел по выдержке, которую Гил взращивал в себе назло незрелости и вопреки юному возрасту. Брейку кажется, что он слышит ее ломкий треск в чужом надрывном выдохе. И он готов почти смеяться и плакать одновременно, когда слышит сдавленное: — Я не могу… Нужда не будет разбираться, жалость это или выдрессированная прислуживанием забота. Она уже заряжает следующий барабан. И Брейк стреляет: — Гил, не заставляй меня забирать контроль. Руки медленно сжимаются на его бедрах. Тянут на себя. И на самое ухо Брейк шепчет: — Или ты хочешь, чтобы я умолял тебя? Самоконтроль мелким крошевом колит на губах. Гил, переливаясь за край, не в силах больше это удерживать, наваливается сверху. Судорожно целует-кусает-гладит. Ищет спасения. Возможно — немного искупления за то, что он собирается сделать. Потому что нужда, наконец, поглощает и его. Он клацает ремнем. Он заполошно целует щеки Брейка. Его лоб, глаза. Уши. Снова губы. Он очень старается отвлечь — их обоих. Но себя, наверное, больше, думает Брейк, и, потеряв бдительность, роняет задушенный выдох, когда Гил начинает входить. Боль острым возбуждением гнет спину. Поджимает ноги. Заставляет дергано вцепиться в чужие плечи. — Вот так… Да. Брейк, прикрыв глаза, льнет к осторожно гладящей его щеку ладони. Поощряет. Подталкивает. Отдается щемящему в груди контрасту боли и нежности. Сам толкается навстречу и ловит губами несмело пробивающийся стон. Гил тяжело дышит совсем рядом. Горячий. Но все такой же невинный. Для Гила это все — необъятное и топящее с головой «слишком». Брейк чувствует это сквозь дрожь пальцев, сжимающих его ребра. — Ты… Невероятный. Невозможный. Зарксис. Сквозь глухо стучащее в ушах сердце Брейк силится расслышать слипающиеся в неразборчивое месиво слова. Принять их. И принять Гила, вошедшего до конца. Боль тонкими иглами пронизывает возбуждение. Смешивается с ним. Диффундирует. Когда Гил начинает, не торопясь, двигаться, — нежно, аккуратно, будто боясь разбить его — темнота под веками мерцает, плывет. Перестраивается в новые ощущения. Вплетает чувства, которые Брейк больше не надеялся испытать. Тяжелое дыхание падает до задушенных стонов. Вливается в долгие поцелуи. Смешивается с чужим. Брейк пытается разглядеть Гила, нарисовать его заново из обрывков воспоминаний. Некрепкими пальцами он ведет по щекам. Зарывается в волосы, перекатывая между костяшками темные волны. Заправляет их за уши и скользит под веками. Задевает губы, проходится по бровям. Совсем не изменился. Только нашел мужество в печальном опыте. Незаметно взрастил в себе зрелость. Толчки становятся быстрее, отрывистее. Каждый остро проходится по сердцу. Каждый скручивает внутренности узлом и давит — в самое нужное место. Снова. Снова. И снова. Брейк удерживает Гила рядом. Хватается за его затылок — не чтобы спастись, — чтобы потонуть вместе. Они стонут вместе. Они вместе на грани. И Гил первый толкает Брейка на ту сторону. Проводит горячими пальцами по члену. Давит большим на головку, делает несколько движений и завороженно смотрит, как Брейка сводит судорогой. Как прошибает дрожью его пальцы, как жмурятся глаза. И не замечает, как Брейк тянет его за собой. — Пожалуйста… Не останавливайся, Гил. Этого и, может, одного поцелуя оказывается достаточно, чтобы Гил утратил последние капли выдержки и, спустя пару рваных толчков, кончил тоже. сбиваясь с ритма, замедляясь, он стыдливо зарывается лицом в чужое плечо, и Брейк ощущает, как внутри становится горячее. Утекающее возбуждение застывает свинцом в мышцах. Гил, обмякший на нем, тяжелый, но прямо сейчас Брейк не против быть вдавленным в табачное одеяло. Он обнимает взмокшую спину. Ведет по позвонкам и вытягивает звенящее в костях напряжение. Позволяет усталости неторопливо разлиться по телу в ожидании сладкой дремы. Но Гил неожиданно поднимается. Вытягивая сдавленные вдохи, медленно выходит и коротко целует в висок прежде чем уйти, оставив после себя тянущий холод. Брейк устало восхищается чужой заботой вопреки желаниям собственного тела. Его руки ощущаются забитыми ватой, но он заставляет их двигаться. Заставляет гнуться занемевшие экстазом колени, и сдергивает с себя служебные штаны, болтающиеся на лодыжках. Едва попадая в прорези, застегивает половину рубашки. И наконец слышит шаги в коридоре. Гил ничего не говорит, когда опускает что-то тяжело у изголовья на пол. Когда дает ему стакан воды. Сбивчиво извиняется, когда Брейк вздрагивает от теплого влажного полотенца. Его пальцы виновато скользят по коленям. Другая рука не торопливо его обтирает. Когда Брейк допивает воду, у кровати слышится плеск воды — видимо, полотенце отправилось в таз, который Гил принес. Сквозь застрявшую в костях усталость он слышит: — Тебе дать ночную сорочку? Брейк молча мотает головой и протягивает стакан. Тело становится тяжелым. Шевелиться не хочется. И он не понимает, снится ли ему, как сверху опускается теплое перьевое одеяло. Снится ли рука, ласково обнимающая его. И снятся ли губы, благодарно целующие его в лоб.

***

Ложась в кровать, Гил был уверен, что не сможет уснуть. Думал, что, скорее, проснется. Потому что этот день — эти месяцы — не были похожи на реальность. Они были самой настоящей сказкой, сошедшей с его фантазий. Вымыслом, который ему всего лишь посчастливилось увидеться в затяжном бреду. Поэтому, когда солнце нетерпеливо заглянуло между штор, Гил был уверен, что обнаружит в кровати себя одного. Брейк, даже если и был здесь прошлой ночью, вряд ли позволит видеть себя уязвимым снова. Если вообще позволит видеть себя. Но он был здесь. Никуда не ушел. И все еще спал — в своей служебной рубашке и с очаровательно растрепанными волосами. Желание внутри пробуждается одновременно со страхом. Гилберт несмело заправляет чужую челку за ухо. Смотрит на ничем не прикрытое лицо. На впалое веко. Изнутри щемит нежность и то, что он запретил себе испытывать еще несколько лет назад. Но… Может быть уже настала пора переступить через собственный страх? Оставить позади свои слабости, чтобы стать еще сильнее. Ради Брейка. И ради себя. — Я люблю тебя, — шепчет он еле слышно, чтобы только утренний свет был этому свидетелем, — Зарксис. Мужество корит его, называя трусом. Страх, колотящийся в глотке, хвалит за первый шаг и кружит голову. Стыд обжигает щеки и руки, заставляя дернуть их назад. И, пряча взгляд в складках одеяла, Гил не замечает, как улыбка, теплая и искренняя, медленно появляется на лице Брейка.