Огонь и искры

      Сентябрьская пора являлась самой загадочной из всех месяцев года. Она нередко вызывала смятение: то утренний холод заставлял надевать шапку, то полуденное солнце нежно подгоняло её сдернуть, словно подмигивая из-за нежных облаков.       Сентябрь — словно капризная актриса, играющая разом все роли. В этом непостоянстве — вся его суть, вся ироничная прелесть: ты вечно балансируешь между теплом ушедшего лета и первыми предвестниками осени, между ясным небом и ковром из жёлтых листьев, что медленно, но верно укрывает землю.       В этой переменчивости таилось особое очарование.       Сентябрь сиял, будто верная подруга лета, не желающая отпускать его за горизонт. Он держался за тёплые дни, словно за подол уходящего платья, но уже чувствовал приближение настоящей Осени — той, что ступает тихо, оставляя за собой россыпь опавшей листвы. Её шорох пробуждал лёгкую дрожь, манил пробежаться, чтобы листва взлетала под ногами, превращаясь в причудливый шлейф, в ковровую дорожку из золота и янтаря.       И пусть осень уже подкрадывалась, осторожно стучась в двери погоды, сентябрь дарил неповторимое настроение — то самое, когда хочется творить без оглядки, дурачиться до упаду и на миг забыть обо всём на свете.       Даже мысль о том, что учёба уже в разгаре, а впереди — целая лавина заданий, не могла омрачить настроения. Нужно было успевать всё: варить зелья, выводить на пергаменте витиеватые строки очередного сочинения по истории магии, зубрить десятки заклинаний к предстоящим урокам… Но близнецов Уизли вся эта рутина волновала меньше всего.       Что толку в заучивании многостраничных параграфов о битвах великанов или о том, как вампирские кланы расселялись по миру? Какая радость в приготовлении зельев, которые до них варили сотни учеников? Да, кто‑то допускал ошибки, но суть от этого не менялась — всё это было до оскомины привычно и скучно.       Зачем изо дня в день повторять одни и те же действия, когда мир полон невероятных возможностей? Когда можно создать бомбу, которая при взрыве рассыпается на десятки жаб! А потом — лихо ускользнуть от разъярённого Филча, который мечется по коридорам, размахивая руками, а вы с братом прячетесь за массивной каменной колонной, едва сдерживая рвущийся наружу смех.       А может, изобрести порошок, который, рассыпаясь, принимает облик Пивза — и вот уже призрак пугает всех без разбора! Целую неделю по отдалённым коридорам разносились испуганные крики — там близнецы проводили свой дерзкий эксперимент. История обрела неожиданный поворот, когда в дело вступил сам Пивз: он долго и яростно пытался запугать собственную призрачную копию. Уизли едва не задохнулись от хохота, наблюдая за этой нелепой схваткой со стороны. Но веселье оборвалось в тот миг, когда за их увлекательным «исследованием» застал собственный старший брат — тот самый, чья занудливость стала синоним к его личности.       Раздался резкий и громкий крик — и вот уже Гриффиндор лишается своих драгоценных очков. А вслед за этим — унизительное наказание: близнецы скребут полы, вычищая остатки своего злосчастного порошка, а пока они возились с тряпками, сверху, словно насмешка судьбы, сыпались бумажки и прочий мусор — щедрый дар Пивза, который, казалось, наслаждался их бедственным положением.       В этот момент в головах братьев зрели поистине кровожадные замыслы — как бы отплатить призраку за его наглую выходку. Они уже мысленно подбирали самые изощрённые способы мести, когда вновь появился их старший брат. В душе близнецы давно возвели его в ранг «Зануднейших из зануд» — и вот он снова здесь, с назидательным тоном и грозным взглядом, готовый прочесть очередную нотацию. А в финале — неизменное обещание: написать матери.       Хотя угроза и не возымела полного эффекта, близнецы всё же решили держаться от брата подальше. В этот момент он превратился для них в главную помеху беззаботным проказам и весёлым школьным денькам. В сердцах они даже пожалели, что не заперли Перси в одной из древних пирамид во время отпуска на съедение фараонам (хотя они тут же вспомнили грозные предупреждения матери о том, что она точно оторвёт им уши, если бы такое произошло).       Так что поле их проказ переместилось подальше от бдительного ока старшего брата — в лесную глушь неподалёку от Хогвартса. Там, за кромкой деревьев, простирался Тёмный лес, где бродили дементоры. При одном лишь взгляде на этих мрачных созданий даже у Уизли всё сжималось внутри. Они слишком хорошо помнили тот пронизывающий холод, сырость и тошнотворный смрад, которые окутывали дементоров, когда те патрулировали поезд, словно находились в Азкабане.       Возможно, именно поэтому близнецы так отчаянно шутили и устраивали розыгрыши. В глубине души они надеялись, что смех и веселье смогут развеять ту гнетущую атмосферу, которая постепенно окутывала Хогвартс. Она расползалась по замку, словно ядовитая плесень, отравляя каждый его уголок, но братья упорно пытались противостоять ей — пусть даже с помощью самых нелепых и безрассудных проделок.       — Нет, но вот сейчас мы точно попали.       Спокойный, но не менее раздраженный голос родного брата настиг Фреда, шедшего впереди сквозь небольшие заросли к открытой поляне. Уизли снисходительно обернулся на младшего близнеца, который, высоко поднимая ноги, шагал через кусты, выглядя весьма-весьма не в духе.       Подобное состояние было чуждым для Джорджа, который большую часть времени, что и Фред, находился в приподнятом настроении. Даже когда мир, казалось, шёл ко дну, они вдвоём всегда находили способ чему-то порадоваться.       Фред приподнял бровь, мягко усмехнувшись, когда встретился взглядом с братом, отвечая ему:       — Ничего подобного, Фордж. Мы ещё никуда не попали.       Джордж повторил мимику его лица с практически точной идентичностью, что и у близнеца, ответив:       — Да? Поэтому мы идём учить ту, которая едва не убила нас своей метлой? — слова Джорджа вызвали у Фреда широкую улыбку, изрядно повеселив его, когда он похлопал брата по плечу.       — Фордж, милый Фордж, ты забываешь о нашей цели. Чего нам стоит подурачиться немного на поляне с Мисс Жизнь, чтобы затем получить нужные травы для нашего зелья?       Он победоносно улыбался брату, словно уже выиграл все матчи по квиддичу, заполучив Кубок. В глазах Фреда сверкала непоколебимая уверенность в принятом не так давно решении — тренировать безудержный хаос во плоти из Пуффендуя, которая не так давно замахивалась на них метлой, крича обзывательства в их адрес.       А то, что делала она все эти действия после их искрометного, сказанного с иронией, но ощущавшегося как тупой и весьма тяжёлый удар по голове, замечания о манере ее полета, — Джордж предпочитал не думать, не вспоминать. В конце концов, то были дела прошлого — глупая и нелепая шутка, которая в итоге приобрела весьма неожиданный оборот.       — Мне кажется, жертва будет слишком высока. Если она выбьет из матча Гарри, то Вуд нас повесит, когда узнает, — сварливо отметил Джордж, рационально отметив главный риск всей этой авантюры — лишиться уважения капитана их команды, если правда о их помощи возможному сопернику по квиддичу всплывёт на поверхность.       Фред поморщился.       В подобных вопросах с братом, они сильно отличались. Фред — словно вспышка: действовал мгновенно, на порыве, не задумываясь о последствиях. Джордж же, напротив, всегда держал в уме запасной манёвр, выстраивал линию защиты, просчитывал ходы наперёд.       Эта разница в подходах пронизывала всю их жизнь — и, возможно, именно она превратила их в блистательных загонщиков. В квиддиче, как и в проделках, они дополняли друг друга: импульсивность Фреда задавала темп, а расчётливость Джорджа удерживала их дуэт от краха. Но теперь этот отлаженный механизм оказался под угрозой — словно хрупкий баланс, который может разрушиться от одного неосторожного движения.       — Ну а мы ей не скажем про главное правило всех загонщиков: «Выбей первым ловца», пусть себе летает и машет битой, — Фред ободряюще подмигнул брату, заставив младшего лишь смиренно вздохнуть, принимая ситуацию как есть и отпуская ее в вольный полёт.       Они снова двинулись вперёд.       На самом деле, Фред, тот самый Фред, который всегда знал, как уклониться от своих обязанностей, не превращаясь при этом в невидимку, прекрасно понимал возмущения Джорджа. Того, кто не раз жаловался, что их поступки противоречат хоть какой-то этике соревновательного духа.       Но Мисс Жизнь — он, кажется, почти и не помнил её имени — говорила так громко и бросала слова, словно заклинания, точно в цель. Она знала, на что способен Фред Уизли, и прекрасно понимала, что ради скрытого и запретного он готов оставить свои мнимые принципы. Например, ради теплицы Помоны Спраут — декана той самой противной девчонки с поляны — которая манила его взгляд своей недоступностью и притягательностью.       Братья заметили ту самую теплицу изначально, как сладкий плод, манящий и запретный, но долгое время не придавали этому особого значения. Пока однажды не увидели, как Спраут вносит туда растение, извивающееся и плюющееся ядом — от плевка которого земля чернела и темнела.       Тогда они поняли: если там есть такое опасное растение, то и других, ещё более диких и неизвестных, должно быть множество. Наверное, даже те, что они с Джорджем не могли найти сами, опасаясь теперь наткнуться в Тёмном лесу на стаю блуждающих в поисках Блэка дементоров.       И вот решение — проникнуть в теплицу Помоны Спраут — возникло мгновенно, едва плюющееся растение чуть не прожгло ногу профессора.       Но оказалось, что всё не так просто.       Волшебные чары, охранявшие теплицу, словно невидимая стена, не позволяли подойти ближе чем на пару метров, иногда даже отбрасывая братьев назад, как мощные невидимые щиты.       Спраут, кажется, не ощущала попыток проникнуть, или, может, просто игнорировала их. Но чары оставались такими же, как и прежде — невидимая стена, которая не давала подойти ближе чем на пару метров, иногда даже отбрасывая братьев назад, словно мощные невидимые щиты.       Желваки на лицах близнецов ходили всё энергичнее, разочарование от очередной неудачи сжигало их изнутри. Они уже почти потеряли надежду, когда вдруг заметили — старый английский ключ, которым профессор каждый раз открывал теплицу.       Она вытягивала его из цепочки, которая в её руках удлинялась и укорачивалась, словно живая. Внутри цепочки скрывались вещи, которые им так нужны, — важные, секретные.       Сначала братья восприняли увиденное с воодушевлением. Они пытались разными хитростями вырвать ключ у Спраут, даже думали о заклинании, чтобы скопировать его и заменить на другой. Но, толком не разглядев нужный им ключ, да и никогда не видев его вблизи, их затея рухнула.       Всё оказалось напрасным.       И снова — лёгкое, почти привычное чувство отчаяния охватило их. То самое, что раньше изредка посещало близнецов, теперь сжигало их ещё сильнее. Они, как будто, потеряли вкус к поискам, даже к тем коридорам Хогвартса, которые раньше казались им такими заманчивыми. Настроение испортилось, и, осознав, насколько всё сложно, — даже шутки, которые раньше легко рождались у них в голове, исчезли.       Оставалась лишь одна надежда — мечта, идея, что однажды им всё-таки удастся проникнуть в ту закрытую теплицу. Для упрямых и непробиваемых Уизли она стала целью номер один.       Появление Мисс Жизнь стало для них словно внезапный толчок, скорее даже щелчок, пробудивший в них надежду. Вновь зажглась искра — шанс узнать, как открыть тот запертый замок, взломать теплицу и добраться до тех секретных растений, которые Помона так тщательно скрывала. Наконец-то, то, что они искали так долго, могло стать реальностью.       Но никто не ожидал, что эта загадочная фигура, которая казалась лишь тенью, захочет сделать свою ставку. И вдруг Мисс Жизнь оказалась одним из лиц, что заставит Фреда Уизли пойти на нечестную сделку — не только с самим собой, но и перед командой. Она утащила его вместе с братом Джорджем, который был явно не в восторге от сложившейся ситуации.       И до сих пор в его глазах читалось недовольство, смешанное с недоверием к той, с кем Фред недавно заключил соглашение. Внутри него боролись противоречия — желание добиться цели и страх потерять контроль, ведь цена могла оказаться слишком высокой.       — Слушай, а она точно не обманет? — продолжал сомневаться Джордж, пока они приближались к той самой поляне, где ранее Фред беседовал с Мисс Жизнь и где они вновь договорились встретиться только все втроём, — не пройдёт отбор и не захочет помогать? Мы только время потеряем.       Фред хмыкнул. У них с братом, действительно, была одна голова на двоих, ведь вчера прежде чем разойтись, он тоже интересовался у девушки похожим вопросом. Конечно, видеть кривую и недовольную усмешку пуффендуйки было отдельным удовольствием, но ее ответ подбодрил Фреда поверить девушке на слово.       — Она просит нас подготовить, поучить, а не проходить за неё отбор, — коротко бросил старший близнец. Но Джордж продолжал смотреть с немым вопросом, и Фред, не выдержав, раздражённо выдохнул, — в общем, она сказала, что поможет за подготовку. Вроде, даже готова Непреложный Обет заключить, что не обманет нас, — на последних словах, он не весело усмехнулся, а следом за ним и Джордж, что тут же благородно припомнил ему случай из детства.       — Нет, точно никаких Обетов. Ты уже забыл, как отец едва не вышиб из тебя дух за то, что ты чуть с Роном не совершил этот самый Непреложный Обет?       — Забудешь тут.       О, Фред прекрасно помнил тот день. Они стояли вдвоём — он и младший братишка, который наивно хлопал глазами, крепко вцепившись в его руки. Оба готовы были произнести клятву, всерьёз веря, что это что‑то изменит. А рядом находился свидетель — Джордж.       «Невинный ритуал» — так тогда назвал это Фред поинтересовавшемуся Рону. На деле же замысел был прост: положить конец бесчинствам Рональда, который то и дело портил его вещи, а потом бегал жаловаться матери. Идея казалась блестящей — пока не выяснилось, что кроме Джорджа её никто не оценил.       С годами пришло понимание: затея и впрямь вышла жестоковатой. И, пожалуй, слегка… ну, совсем чуть‑чуть… дурацкой. После того случая Фред зарекся устраивать подобные представления. Потому и отмахнулся от игривого предложения девушки заключить Непреложный Обет — не хотелось снова наступать на те же грабли.       Джордж, шагая рядом, демонстративно закатил глаза. Словно слов брата было недостаточно, чтобы развеять его сомнения. Но что тут поделаешь? Когда Фред ввязывался в очередную авантюру, Джордж просто не мог остаться в стороне.       Так уж они устроены — один затевает, второй не может не поддержать.       — Ладно, хорошо, но мне это не нравится, — резко отметил он, поймав смешок Фреда, переглянувшись с ним, когда тот весело проговорил:       — А кому это вообще может понравиться? — философски протянул он, разведя руками в стороны, словно весь этот лес, поляна, что виднелась среди деревьев, могли услышать его неистовый крик души, — когда тобой и твоим драгоценным братцем нагло пользуется девчонка ростом с Флитвика?! — Фред драматично прижал ладони к груди, будто надеясь, что высшие силы (кем бы они ни были) пошлют ему ответы на его извечные шутливые вопросы.       Неожиданно ответ пришел, но не так, как ожидал парень.       — Знаешь, а приятно быть ростом с Флитвика, многое узнать о себе можешь, — прозвучал ровный, насквозь пропитанный насмешкой голос.       Близнецы вздрогнули одновременно. Неожиданность от сказанного была рассчитана безупречно: едва уловимая пауза перед фразой, размеренный тон, в котором сквозила ледяная ирония — всё это сработало как щелчок кнута. Оба невольно вскрикнули, моментально выведенные из равновесия столь метким и неожиданным выпадом.       — Мисс Жизнь!       — Настолько нас ненавидишь за ту шутку, что готова довести до отказа сердца?       На соседнем пне, чуть в стороне от поляны, расположилась девушка. Она сидела, поджав ноги под себя, скрестив их с непринуждённой грацией. Её поза и внимательный, чуть насмешливый взгляд говорили о том, что она давно наблюдает за близнецами, впитывая каждое их движение и слово. В голубых глазах пуффендуйки плясали озорные искорки — казалось, философские изречения Фреда, брошенные ради забавы, всё же сумели вызвать у неё искреннюю улыбку.       Фред наконец заметил её и невольно задержал взгляд. Обычно её светлые кудри напоминали ему волны золотистого рассвета — непокорные, живые, вечно пребывающие в лёгком беспорядке. Но сегодня волосы были собраны в некое подобие пучка, отчего причёска напоминала птичье гнездо. Эта неожиданная метаморфоза вызвала в нём тихий, почти неосознанный смешок, застрявший где‑то в глубине груди.       Мисс Жизнь, словно уловив ход его мыслей, неторопливо подняла руку и коснулась своего «гнезда». Движения её были исполнены такой нарочитой важности, будто она поправляла не растрепанные волосы, а королевскую корону, венчающую её голову.       — Во-первых, если бы хотела напугать вас в ответ за ту шутку, то придумала бы кое-что более креативное, чем сидеть здесь, — она слезла с пня и, оттряхнув штаны от пыли, добавила, — ну и, во-вторых, как я могу обидеть своих временных наставников? Вы мне очень нужны. А теперь идёмте, — она уверенно направилась к раскрытой, словно на ладони, поляне, не замечая, как Джордж закатил глаза в лёгком недоумении.       Фред же, мягко усмехнувшись, пихнул его в бок:       — Не раскисай, братишка, — мягко подбодрил он младшего близнеца, что насмешливо протянул ему в ответ:       — Уже раскис.       Когда близнецы вышли на поляну, их взгляд тут же приковала к себе Мисс Жизнь. Она стояла, держа в руках метлу, и в её облике читалась непривычная собранность.       При внимательном рассмотрении стало заметно: хвост метлы слегка изменился — стал чуть тоньше и вытянулся в одну сторону. Работа была выполнена с поразительной аккуратностью: ни торчащих прутьев, ни неровных срезов. Трудно было поверить, что эти тонкие, выверенные корректировки проделала обычная школьница — настолько профессионально всё выглядело.       — Итак, наша юная последовательница, — протянул Фред, поймав слегка раздражённый взгляд девушки на себе, а сзади, услышав тихий смешок брата, — мы здесь, чтобы сделать первый шаг в сторону нашей с вами договорённости… — не успел Фред закончить, как девушка его перебила, насмешливо поинтересовавшись:       — А ваши метлы где, господа учителя?       — Будут на следующем занятии, а пока мы расскажем о паре трюков, которые тебе нужны для раскачки твоего полёта, чтобы ты больше никого не сбивала с ног.       Девушка фыркнула на их извечное напоминание о том несчастном инциденте, но продолжала слушать.       Фред невольно потянулся ближе, чтобы внимательнее разглядеть результат трудов Мисс Жизнь. Её метла… мягко говоря, впечатляла. С одной стороны прутья совершенно засохли, и вся конструкция напоминала скорее потрёпанную кисть, чем летательный аппарат.       Джордж, впервые воочию увидевший это чудо рукотворного искусства (а не из красочных рассказов брата), тяжело вздохнул и с едва сдерживаемой иронией выдавил:       — Она хоть летает?       В ответ девушка лишь выразительно закатила глаза — без слов дав понять, каких идиотов она видит перед собой.       — Летает. И, между прочим, стала даже резче. Нимбус‑2000 и рядом не стоял, — она вздёрнула подбородок с таким видом, будто ожидала бурных оваций в честь своей инженерной гениальности.       Но вместо аплодисментов — лишь неловкая тишина, нарушаемая лишь шорохом травы и лёгким порывом ветра. В этой тишине её слова прозвучали до смешного пафосно.       Лицо девушки мгновенно омрачилось.       Джордж поспешно отвёл взгляд, с трудом удерживаясь от шутки про «стремительные полёты» пуффендуйки — мол, после них можно смело соревноваться в безголовости с самим Безголовым Ником. Фред всем существом ощутил, какие слова рвутся с языка у брата. И, словно по наитию, решил срочно сменить тему.       Возможно, в памяти ещё жило воспоминание о договоре насчёт теплицы Спраут. Или спина до сих пор помнила ту давнюю травму — так или иначе, сталкиваться с новыми неприятностями ему решительно не хотелось.       Фред слегка откашлялся, прерывая неловкую паузу, и вежливо вернул метлу Мисс Жизнь, мягко добавив просьбу оседлать её. Девушка мгновенно откликнулась — в её голубых глазах вспыхнул благодарный огонёк. Было ясно: она безмерно рада, что разговор свернул прочь от обсуждения сомнительных метаморфоз её летательного аппарата.       Плавно поднявшись в воздух, она замерла в лёгкой невесомости, внимательно прислушиваясь к рекомендациям Фреда. Он деловито пояснял, как правильнее распределить вес, как держать корпус, куда направлять взгляд. Его голос звучал размеренно, с той особой интонацией, в которой смешивались наставнический тон и едва уловимая ирония.       — Спину держи ровнее. И не сжимай метлу ногами так сильно — к матчу вообще перестанешь их чувствовать, — Фред легонько хлопнул её по икре, побуждая расслабить хватку. В тот же миг в глазах Мисс Жизнь мелькнул тёмный отблеск, но он не придал этому значения, — сжимать надо лишь в момент переворота, тогда вся сила — в группировке. И руки не вытягивай так, цепляясь за основание.       — Тоже отнимутся? — парировала она с лёгкой усмешкой.       Фред прищурился, пытаясь разгадать, что скрывается за её тоном — сарказм, искренний интерес или намеренная колкость. Он уже подбирал в уме достойный ответ, но тут в разговор вклинился Джордж.       — Да, отнимутся, — спокойно подтвердил младший близнец, — это как с машиной… Ой, точно, ты ведь не знаешь, что это… — он вздохнул, ощущая на себе внимательный взгляд девушки, по‑прежнему парившей на метле, — в общем, руки надо держать так, чтобы было удобно. Они всё равно устанут — на тренировках и в матче поначалу будут дрожать. Но если найдёшь положение, при котором не придётся наклоняться к самой метле, но в то же время сможешь на неё опереться — вот это идеал.       — Спасибо… — протянула Мисс Жизнь, неспешно корректируя позу.       Впрочем, добиться идеального положения оказалось не так‑то просто. Сидеть на метле правильно — одно, а летать — совсем другое. Едва близнецы добились от девушки нужной посадки, она тут же возвращалась в привычную позу: сжималась в тугой жёлтый комок из яркого свитера и пылающих волос.       — Безнадёжно… — протянул Джордж, задрав голову и слегка прищурившись. Он прикрыл глаза ладонью от слепящего солнца, наблюдая за её тщетными попытками. Фред молча кивнул, поджав губы. В его взгляде читалось нечто среднее между раздражением и усталостью. Но спустя мгновение младший близнец добавил, — хотя… Она, в общем‑то, старается.       Фред тяжко вздохнул, словно на плечи ему свалился непосильный груз. Он явственно ощутил, как внутри, в самой глубине души, где вечно спорят рыцарская честность и мальчишеский азарт к тайнам и проделкам, зашевелилось неприятное чувство. Оно царапалось, словно маленький колючий зверёк, пытаясь пробраться наружу — осознание собственной бестактности, которое до сих пор удавалось игнорировать.       Что, если Мисс Жизнь, окончательно разочаровавшись в себе после проваленного отбора, просто махнёт на всё рукой? Разорвёт договорённости, словно пергамент, не стоящий и ломаного кната?       Ведь кем они были друг другу?       Врагами? Вряд ли. Разве можно считать врагами тех, чьё озорство мерцает лишь тусклым бликом в чужих глазах? Разве можно враждовать с тем, чьё обидное прозвище давно растворилось в потоке школьных лет, став не более чем забавным воспоминанием?       Друзьями? Приятелями? Смешно даже думать об этом. За все эти годы они едва ли обменялись парой фраз. Мисс Жизнь жила в своём мире — неуёмном, жадном до всего нового. А близнецы… Они просто плыли по течению, смакуя каждый день как остроумную шутку, не обременяя себя мыслями о завтрашнем дне.       Раньше они вовсе не замечали друг друга.       А теперь — вот оно, это странное предложение, этот неожиданный, почти откровенный разговор. И оказалось, что Мисс Жизнь помнит все их проделки, перечисляет их с тайным удовольствием, словно раскрывает великую тайну, которую так долго держала взаперти.       Она поддевала, но слушала. Отвечала живо, с огнём, будто этот разговор и впрямь был ей интересен, несмотря на недавнюю неловкость между ними троими.       В ней была та же лёгкость, что и в их с Джорджем жизни — в этих школьных буднях, в бесконечных подколках младшего брата, в нескончаемой череде новых шуток.       И это подкупало. Безумно подкупало.       Фред всегда ценил простых людей. Не таких простодушных, как Ронни, но и не столь занудных, как Перси. Тех, кто, подобно Биллу или Чарли, умел раскрасить даже самую серую зиму, наполнить жизнью самый душный день.       Мисс Жизнь была из их числа.       Но где‑то в глубине души, словно назойливый червячок, шевелилось сомнение. Оно нашептывало голосом Джорджа — его собственного отражения:       «А вдруг струсит? Вдруг не захочет идти против своего факультета? Если не пройдёт отбор — откажется? Может, стоит пока не поздно взять с неё Непреложный Обет?»       Фред прикусил нижнюю губу, удерживая сомнения где-то глубоко внутри:       — Знаешь, одно я понял точно — учителем я становится совершенно не хочу.       — Согласен, — протянул Джордж, когда к ним приземлилась Мисс Жизнь, смотрящая на них с неуверенной надеждой, пока сама слегка покачивалась на метле.       Фред отрицательно покачал головой, а Мисс Жизнь тут же раздражённо взвывала, запричитав:       — Опять вся скукожилась, да? — она слегка потёрла себя за плечи, пока ее кудрявые волосы, спутавшись, топорщились в разные стороны, создавая забавный вид, — да что ж такое, я помню все ваши советы, но руки как будто вечно не на своём месте и даже с перчатками скользят…       Фред вздохнул, стараясь сдержать вихрь бурных мыслей, исходивших от девушки. Он чувствовал, как внутри него нарастает смутное напряжение — смесь нетерпения и неловкости. Ещё не научившись терпеливо выдерживать подобные моменты, он наконец заговорил, растягивая слова нарочито медленным, чуть тягучим тоном:       — Мисс Жизнь, ты слишком напрягаешься. Ты так держишься за эту метлу, будто без неё, ты вообще никто и называть-тебя-нельзя, — девушка нахмурилась, не оценив шутку, а парень, невинно улыбнувшись, проговорил, — в общем, тебе нужно расслабиться. Расслабить своё тело, понимаешь? Ты должна чувствовать его интуитивно, доверять ему… Знаешь как… Как в танцах! Кстати, умеешь танцевать? — обратился он к ней, припоминая танцующих магглов на площадях и улицах, когда они с родителями выбирались из своего скрытного семейного гнездышка.       Это открытие поразило своей неожиданностью — и в то же время зачаровывало. В той крохотной провинции, где стоял их дом, магглы выглядели совсем не так, как в сухих строках хогвартских учебников. Не примитивные создания, не медлительные, словно сонные звери — а живые люди, искрящиеся радостью.       Они заполняли площади вихрем смеха и движения: кружились в хороводах, танцевали, заражая своим весельем прохожих. Вокруг них стихийно рождалась толпа — люди невольно замедляли шаг, втягивались в этот праздник жизни.       Мама лишь изредка разрешала Фреду и Джорджу украдкой наблюдать за этим чудом. Особенно завораживали представления, которые устраивали местные ребятишки: из обрывков ткани и палок они мастерили невероятные образы, оживляли их в танце. Под звонкие напевы дети вскидывали руки, кружились — и от этой безудержной энергии у Фреда в груди разгоралось пламя чистого, неподдельного восторга.       Сколько потом было придумано ими сценок! Братья, вдохновлённые увиденным, рыскали по чердаку в поисках тряпиц, превращая их в одеяния благородных рыцарей и могущественных колдунов. Их импровизированные спектакли вызывали неудержимый смех родителей — пока однажды юные актёры не облачились в старые наряды тётушки Миррюэль буквально накануне её визита.       Матушка, застав эту картину, сурово осадила проказников. Запретила любые представления — особенно с танцами, аргументируя, что они окончательно истреплют и без того залатанный ковёр.       Увлечение быстро угасло, но тёплые воспоминания о маггловских танцах остались. Они и сейчас вызывали у Фреда тихую, искреннюю улыбку — без привычной доли озорства, без заготовленных шуток.       Мисс Жизнь, услышав его вопрос, неожиданно ответила такой же спокойной улыбкой. Её взгляд, обычно настороженный, вдруг смягчился, потеплел.       — Умею, — произнесла она просто.       Фред и Джордж, давно наслышанные о её непостоянстве и быстрой смене увлечений, невольно переглянулись — многозначительно, с немым вопросом в глазах.       «Кто бы сомневался», — подумал Фред, снова продолжая свой монолог:       — Ну так вот, представь себя в танце, — Фред старался уложить в слова то неуловимое ощущение, что рождается в полёте, — позволь телу вести себя, дай метле стать с тобой единым целым… Не пытайся её контролировать — это ни к чему. Когда ты высоко над землёй, всё видится иначе. Ты должна почувствовать себя птицей. Птицы ведь не просто так летают по небу…       Он замолчал, подбирая следующие фразы, пытаясь выстроить их так, чтобы Мисс Жизнь наконец уловила ту особую гармонию полёта, которую он хотел ей передать.       — Ну да, это же их способ передвижения, — отозвалась девушка с невинной простотой, и от этого её тона все тщательно собранные мысли Фреда рассыпались, как карточные домики.       За спиной раздался сдавленный смешок Джорджа — и прозвучал он почти оскорбительно. Фред резко обернулся и ткнул брата локтем в бок.       А ведь Фред вовсе не был косноязычен. Мог сыпать остротами, придумывать уморительные розыгрыши, одним появлением поднимать настроение окружающим. Но объяснить что‑то всерьёз, разложить по полочкам, чтобы избежать лишних вопросов — это оказалось куда сложнее.       Преподавателем ему точно не стать — но эта мысль его ничуть не удручала.       А вот реакция Мисс Жизнь невольно задела. На миг Фред понял, отчего профессор МакГонагалл порой выходит из себя, когда её не понимают:       — Раз ты всё поняла, Мисс Жизнь, попробуй теперь прочувствовать полёт. Лети, — отрезал он, засовывая руки в карманы и бросая на девушку короткий, но полный сдержанного раздражения взгляд.       Его порыв — передать те особые ощущения, что рождаются, стоит лишь сесть на метлу, — разбились о её беспечный комментарий.       Мисс Жизнь выразительно приподняла бровь, словно переспрашивая: «Ты это серьёзно?». А потом произнесла:       — Нет, так дело не пойдёт. Ты тут расписывал, какие это невероятные ощущения — так садись рядом и покажи, как это.       Фред округлил глаза, готовый возразить, что в их договорённости никаких «покажи» не было. Но Джордж, не сдерживая громкого хохота, толкнул брата в сторону девушки.       — Давай-давай, это же ты из нас двоих согласился на сделку, вот и принимай все нюансы, — Джордж откровенно потешался — в его глазах читалась явная месть за то самое решение, которое они так и не приняли вдвоём. С ухмылкой, не скрывающей злорадства, он подтолкнул брата прямо к девушке.       Мисс Жизнь, словно ожидая этого, слегка подвинулась вперёд, освобождая на метле место для Фреда. Девушка, видя строптивый взгляд Фреда, добавила с громким и усталым вздохом:       — Я потому и спрашивала про ваши мётлы, — в голосе Мисс Жизнь звенела недовольная нотка, — на метле тебе было бы куда проще показать, чем рассыпаться в эпитетах, словно джентльмен из старого Средневековья. Я из тех, кто учится глазами, а не ушами.       Она усмехнулась с явным удовлетворением, наблюдая, как Фред, неловко придерживаясь за древко, устраивается позади неё.       С губ парня сорвался шутливо‑обречённый вздох — смесь смирения и едва сдерживаемой усмешки:       — Просто следовало сразу сказать, что тебе захотелось полетать со мной, — в тот момент они уже взмыли в небо, когда ему прилетел тычок в бок от девушки, что мгновенно вспылила:       — Ещё чего, найди себе другую мечтательницу о совместных полётах с тобой, — она слегка дёрнула головой. Светлые кудри девушки лезли ему в лицо, отчего Фреду пришлось убрать их в сторону рукой, — в следующий раз, лучше принесите метлы, всем так будет проще и лучше.       Фред лишь усмехнулся — тихо, без слов. Его взгляд скользил по позе Мисс Жизнь, внимательно отмечая каждую деталь: как напряжённо сжимают древко её пальцы, как она силится одновременно сосредоточиться и расслабиться. Но нервное, прерывистое дыхание выдавало волнение — оно словно вихрем сбивало хрупкое равновесие, которого она так старалась достичь.       Чуть наклонившись к ней — осторожно, чтобы не заставить вздрогнуть — Фред негромко спросил:       — Ты боишься высоты?       Девушка на выдохе произнесла:       — Нет…       — Тогда чего?       — Боюсь, что зря стараюсь, что ничего не получится, и я лишь потрачу своё и чужое время впустую.       Фред насмешливо хмыкнул и проговорил:       — Так цепляешься за время? Мисс Жизнь, ты всё больше и больше, становишься в моих глазах заучкой, как наша Грейнджер.       Девушка обернулась — и в этот миг их взгляды встретились. В её глазах, таких же голубых, как у него, плясали живые блики, но в его взгляде пламя отливало особым, почти сапфировым сиянием — глубоким, гипнотическим. Оно словно гасило любые вспышки раздражения или досады, превращая их в тихое, ровное тепло.       — Время — ценный артефакт, Уизли, — произнесла она негромко, и в её тоне звучала непривычная, почти философская серьёзность, — оно ускользает с невероятной быстротой. А для кого‑то его отведённый срок может оказаться до обидного коротким.       — У-у, какие мрачные рассуждения от такой светлой головушки, — дразняще протянул Фред, усмехнувшись, когда заметил, как у него всё же получилось добиться своего — за спором Мисс Жизнь расслабилась. Он аккуратно вытянул руку, чтобы ухватиться за основание метлы перед девушкой, пододвинувшись ближе, и, прежде чем взрывная пуффендуйка успела разозлиться, проговорил: — а теперь подними руки на ширине, Мисс Жизнь. Хочу кое-что тебе показать, чтобы ты вновь поняла, что такое — полёт на метле.       Мисс Жизнь на миг замешкалась — что было вполне в духе её неукротимой натуры. Затем, словно преодолевая невидимую преграду, она неуверенно подняла руки. Сначала ладони едва касались основания метлы, но постепенно, в тягучей, почти осязаемой тишине, поднимались всё выше.       Каждая секунда тянулась мучительно долго, пока Фред наконец не ощутил то самое едва уловимое согласие — момент, когда можно было взять управление в свои руки.       Он не спешил набирать скорость. Лишь плавно кружил по невидимому кругу, то резко наклоняясь вправо, то столь же внезапно — влево. В эти мгновения он явственно чувствовал, как напрягается Мисс Жизнь, но руки она не опускала — держалась стойко.       — Закрой глаза, Мисс Жизнь, — негромко произнёс Фред, понемногу увеличивая скорость, — почувствуй ветер, уловить его направление. Ощути всё это целиком. Не думай о времени, не зацикливайся на том, что что‑то не получается. Сейчас это не имеет значения. Ты никогда не станешь по‑настоящему сильным игроком в квиддич, если для тебя полёты останутся «всего лишь способом передвижения».       — А разве это не так? — тихо спросила девушка, и в её голосе сквозило неподдельное любопытство.       Фред не смог сдержать лёгкой усмешки.       — Так, конечно. Но метла — лишь один из множества способов. Есть и другие: камины, трансгрессия… Поэтому тебе нужно не просто летать, а прочувствовать полёт, полюбить это ощущение абсолютной свободы, когда ты принадлежишь только себе. Это как танец — только в воздухе. Танец, в котором можно забыть обо всём на свете. И только тогда ты сможешь лететь по‑настоящему.       В этот момент Фред ощутил необычайный прилив гордости. Ему показалось — его слова наконец достигли цели, проникли сквозь броню сомнений и неуверенности, окутавшую Мисс Жизнь.       На мгновение воцарилась тишина — лишь свист ветра в ушах да мерный гул осеннего леса внизу. Они кружили по невидимому кругу, и постепенно Мисс Жизнь словно растворилась в этом движении: плечи расслабились, дыхание стало ровнее. Фред тоже ощутил непривычную лёгкость — впервые за долгое время он летел просто так, без напряжения, без мысли о том, что в следующий миг бладжер может ударить в лоб, как бывало на матчах.       Эти ощущения оказались до боли знакомыми — и оттого ещё более драгоценными. Они напоминали о доме: о маминовом пироге с орехами, чей аромат пропитывал весь дом, оседал на вещах, превращая шумное семейное гнездо в обитель уюта. Фред помнил, как все — от младших до старших — тянулись к этому пирогу, а Молли с задорным смехом отбивала его у разгорячённой родни.       Внутри у Фреда разливалось тепло — словно кто‑то поджёг фитиль, и теперь тихий огонёк разгорался, согревая забытые воспоминания. Он невольно втянул носом воздух, пытаясь уловить среди резких запахов осеннего леса — прелой листвы, влажной земли, смолы могучих деревьев — тот самый, родной аромат. И вдруг почувствовал: лёгкий, едва уловимый шлейф орехов, что танцевал на кончике языка, обещая ту самую яркую, неповторимую сладость.       Сначала Фред не мог понять, откуда взялся этот запах детства. Но, приоткрыв глаза, осознал: источник был совсем рядом. Аромат принесла та, от кого он меньше всего ожидал — Мисс Жизнь.       Он сидел вплотную к ней, держа метлу перед собой, и теперь остро ощущал её присутствие. Чувствовал, как ровно бьётся её пульс, как спокойно и размеренно она дышит — и как его собственный ритм, сперва сбившийся от неожиданности, постепенно подстраивается под её. В этой хрупкой расслабленности было что‑то противоречивое: перед ним сидела та самая своенравная пуффендуйка, которая в любой момент могла зарядить ему метлой по спине. Эта двойственность рождала в голове лёгкий диссонанс.       Её светлые кудри то и дело лезли ему в лицо, топорщась во все стороны. Он слегка отдёргивал голову, но каждый раз вдыхал этот удивительный аромат — смесь орехов с едва уловимыми нотками пряной корицы. Запах то растворялся в воздухе, то вновь возвращался, прячась в её локонах.       Этот аромат — как дом, как мамина забота, как дымящийся пирог на столе — пробуждал в нём странное чувство. Фред вдруг осознал, насколько сильно скучал по этому уюту, по этим простым радостям, пока жил в серых стенах школы. И от этого осознания ему стало весьма неловко.       «Ну уж нет, я не буду ассоциировать Мисс Жизнь с маминым пирогом!», — возмутился про себя Фред и уже собрался отстраниться — но в тот же миг девушка, плавно опустив руки на древко метлы, внезапно перехватила управление.       Движение её было резким, уверенным, словно она наконец‑то нашла ту самую точку равновесия, о которой он так долго пытался ей рассказать.       Он замер, поражённый этой внезапной переменой. В её действиях больше не было прежней неуверенности — только чистая, почти дерзкая сосредоточенность. И в этом новом ритме полёта, заданном её руками, Фред вдруг увидел то, чего так долго пытался в ней разбудить: не просто умение держаться в воздухе, а подлинное слияние с метлой, с ветром, с самим полётом.       Она вскинула метлу на себя, сделав переворот в воздухе, и восторженно произнесла:       — О, я почувствовала! Я всё почувствовала! Ты прав, Уизли, это действительно незабываемые ощущения уединения с самим собой, особенно, когда ты не стараешься думать о том, что вскоре будет отбор на загонщика…— она обернулась к нему через плечо — осторожно, словно проверяя, выдержит ли он новый поворот событий. В её глазах плескался поистине детский восторг, такой искренний и ослепительный, что Фред, несмотря на всё, не мог не восхититься. Да и сам факт, что его метод сработал, грел душу… если бы не одно «но».       Резкий взлёт метлы едва не превратил его огненно‑рыжую шевелюру в седую. Спокойная, почти медитативная атмосфера полёта рухнула в одно мгновение — и Фред, захваченный врасплох, лишь сдавленно выдохнул.       — Нет, ты всё‑таки пытаешься избавиться от меня, Мисс… — начал он, но не успел закончить. Девушка, явно вспыхнув от раздражения, резко дёрнула метлу назад. Фред охнул, инстинктивно вцепившись в древко: — а говоришь, тебя ещё тренировать нужно! Ты сама кого хочешь с метлы скинешь!       Мисс Жизнь метнула в него короткий взгляд — в нём смешались и отблеск радости, и явное негодование:       — Во‑первых, никого я не скидываю. И я не настолько плоха с метлой, как ты считаешь! Во‑вторых, будешь знать, как звать меня «Мисс Жизнь» в следующий раз. Это прозвище… — она поморщилась, словно проглотила что‑то невероятно кислое, — невероятно раздражает.       Фред усмехнулся — страх уже отступил, уступая место привычному озорству. В нём снова проснулся тот самый весельчак‑гриффиндор, которому неведом трепет (и уж тем более — неловкость из‑за аромата маминого пирога от чужого человека).       — Вот уж неправда! — весело возразил он, — мы с Форджем всю душу в это вложили! Оно ведь очень тонко передаёт твою суть!       Она вздохнула — глубоко, словно пытаясь вместить в этот выдох всю бесконечность их споров. Было ясно: запала хватит у обоих, и перепалка может длиться вечно. А Фред, напротив, расплылся в самодовольной улыбке победителя, с явным удовольствием наблюдая за ней.       Мисс Жизнь медленно выдохнула, позволяя раздражению растаять в воздухе. Гнев, ещё мгновение назад сжимавший сердце, отступил. Она заговорила тихо, ровно, но с непоколебимой уверенностью:       — Никаких больше «Мисс Жизнь». У меня, вообще‑то, есть имя — Лив, Ливелия. Как хочешь, но только без дурацкого «Мисс Жизнь» в твоём исполнении.       И это странным образом задело Фреда — но не болью, а чем‑то другим. В груди вдруг стало тепло, а на губах сама собой расцвела улыбка — ещё шире, ещё веселее.       — Для того, чтобы называть тебя по имени, мы должны быть друзьями, — он поддразнил её с едва уловимой ухмылкой, всем существом ощутив, как мгновенно напряглась её спина — словно струна, до предела натянутая вспыхнувшим гневом. В воздухе повисла та особая тишина, что всегда предшествует буре, а затем…       …затем до него долетел её ответ — отточенный, словно клинок, и при этом насквозь пропитанный самоуверенностью:       — Значит, станем ими. И ты больше не посмеешь звать меня этими дурацким прозвищем!

***

      После того занятия дни понеслись вихрем — стремительные, насыщенные, будто каждая минута стремилась вместить в себя вдвое больше событий.       Утро незаметно перетекало в вечер, а вечер — в рассвет. В этом круговороте времени Лив оттачивала полёты, осваивала стиль Загонщиков — резкие виражи, молниеносные развороты, хитрые манёвры. А потом вновь наступало утро: аромат свежесваренного завтрака на столах учеников, страницы учебников, привычные заботы, которыми она окружала себя словно защитным коконом.       Близнецы удивительно быстро влились в этот ритм. Даже Джордж, который поначалу наблюдал за её полётами с едва скрываемым скептицизмом, теперь с явным удовольствием подрезал её в воздухе, демонстрируя виртуозную технику. Лив лишь щурилась, едва удерживаясь на метле, но вместо раздражения с её губ срывался звонкий смех — так заразительно ребячились братья.       Занятия оказались вовсе не такими изнурительными, как она опасалась. Напротив — с каждым днём Лив ощущала, как в ней пробуждается давно забытое чувство: мышцы вспоминали прежние навыки, руки уверенно сжимали древко метлы, а ноги словно сами находили точку равновесия. В ней росла уверенность — та самая, что когда‑то жила в ней ещё ребёнком, бесстрашно взмывавшим в небо.       Шанс пройти отбор вновь засиял перед ней, словно заклинание Люмос, разгоняющее тьму сомнений. И в этом свете Лив отчётливо осознала: она в долгу перед близнецами. Благодарность согревала сердце, и девушка твёрдо решила — пора приступать к выполнению своей части сделки.       Когда на землю опустились лёгкие осенние сумерки — не слишком ранние, но и не затянувшиеся до отбоя, — Лив, прихватив небольшую ручную сумочку, бесшумно спустилась вниз. Она выбрала путь через заднюю часть замка: хотелось избежать случайных встреч и незаметно скрыться в лесной чаще. Её цель была ясна — добраться до запретной теплицы профессора.       Но судьба, словно насмехаясь над её осторожными планами, приготовила сюрприз.       Едва Лив выскользнула наружу, едва переступила порог, как чуть не споткнулась о чьё‑то неподвижное тело. Сердце подскочило к горлу — она едва удержалась на ногах, инстинктивно вскинув руки, чтобы не скатиться вниз по ступеням.       — Мерлин! — Возмущённо воскликнула она, слыша тихий шелест приземлившейся куда-то бумаги. Кажется, это была газета. Лив болезненно поморщилась, готовясь обрушить весь шквал своего раздражения и злости на конкретного виновного в этом случае человека, как рядом послышалось тихое:       — Извините…       Девушка на миг прикрыла глаза, уловив робкий, почти детский голос. Она мысленно уняла вспыхнувшее раздражение — словно осторожно затушила упрямый, вечно не гаснущий огонь. Медленно приоткрыв веки, она встретилась взглядом с юношей, о котором в магическом мире слагали легенды. Учиться с ним в одно время казалось невероятным везением, почти привилегией.       Перед ней стоял тот, на фоне которого все прошлые ошибки и поражения Первой Магической Войны превращались в размытый фон, в нечто несущественное, будто и не бывшее вовсе.       — Извини ещё раз, — вновь произнёс Гарри Поттер, внимательно глядя на застывшую Лив.       Она невольно засмотрелась на худощавого юношу с вечно взъерошенными волосами и глазами, горящими зелёным огнём — огнём, в котором читалась неукротимая натура истинного гриффиндорца.       Вот только, ощущения от него были слишком странными: с одной стороны, Поттер чувствовался, как яркий свет, созданный заклинанием Люмос Максимо, а с другой — как темное и густое болото, в которое очень легко провалиться с головой.       И это было странно. Очень странно       Лив моргнула, слегка покачала головой и мягко улыбнулась:       — Нет, это ты меня прости. Совсем не смотрю, куда бегу. Всё хорошо.       Её взгляд был тёплым, ободряющим. Гарри облегчённо кивнул и растворился в тени коридоров, словно ускользнул в иной мир.       Лив проводила его взглядом, пытаясь уловить то неуловимое, что делало этого юношу столь особенным. В его глазах светился живой мальчишеский задор — будто война, несмотря на то что сделала его главным её лицом, не коснулась его души.       Он выглядел совсем не как легендарный герой, выживший вопреки самому страшному заклятию. Не как мальчик, чьё имя гремело по всему магическому миру. Просто как обычный подросток — если не считать того самого шрама на лбу, молчаливого свидетеля событий, изменивших всё.       «Если этот мальчишка и вправду одолел Того-Кого-Нельзя-Называть, то это просто плевок в душу многим мракоборцам, отдавшим жизнь за победу над тёмным магом», — совсем не весело подумала девушка, углядев краем глаза отрывок газеты, где крупным планом располагался портрет сбежавшего Блэка, — «ещё и это сейчас… Кажется, побег Блэка обсудили везде, где было можно. Только школьников пугают».       Лив подошла к тому месту, где упала газета, и медленно подняла её. Взгляд её упёрся в мрачное, измождённое лицо сбежавшего преступника. Сириус Блэк некогда обладал той особой, почти аристократической красотой, что теперь безжалостно пожиралась сырыми стенами Азкабана и леденящим душу присутствием дементоров. Они словно высасывали из него жизнь, разъедали изнутри, оставляя лишь тень былого человека.       От изображения веяло могильным холодом, от которого по спине пробегал неприятный озноб. Лив невольно содрогнулась — ей захотелось отбросить газету как можно дальше, избавиться от этого гнетущего присутствия.       Она всматривалась в движущуюся картинку: Блэк рвался вперёд, кричал, но всё было тщетно. В голове сама собой возникла мысль: насколько же тюрьма изменила его? Что она сделала с тем человеком, которым он был когда‑то? Куда спрятала его прежнюю сущность?       В памяти всплыли обрывки чужих слов, словно эхо давно отгремевшего спора:       «Для него значение всегда имели лишь его друзья — он жил только ими, каждым новым приключением. Семья стала для него последним пристанищем, куда он никогда не вернётся! Он жалеет только себя, думает лишь о себе! Особенно теперь, когда никого нет!..»       И тут в нос ударил резкий запах горелого. Лив едва не вскрикнула — газета в её руках вспыхнула, словно пропитанная невидимым маслом. Пламя жадно охватило бумагу, и изображение Блэка начало стремительно таять в огненной пелене. Оно исчезало так же неуловимо, как и сам он растворился в магическом мире, ускользнув даже от цепких объятий дементоров.       Лив отшвырнула горящую газету и инстинктивно поднесла руки к лицу. На коже проступили едва заметные белые линии — они пульсировали, будто прожигали её изнутри слабым, но настойчивым жаром. Она сжала ладони в кулаки, пытаясь унять странное ощущение, похожее на лёгкое раздражение.       Нужно успокоиться. Перестать нервничать.       Но горло вдруг сжалось в странном спазме, а на языке появился привкус — горьковатый, едкий. Привкус обиды.       Чувства, которому, казалось, давно не было места в её мире.       Оно умерло в ней много лет назад. И не должно было воскресать.       Лив стиснула зубы, решительно отмахнувшись от всех предостережений взрослых. Она рванула вперёд — в густую, темнеющую чащу, надеясь, что прогулка в лесу прогонит тревогу, взбодрит и подарит желанное успокоение.       Глубоко вздохнув, она невольно погрузилась в воспоминания. Перед глазами встало лицо отца — добрейшего человека на свете, чьи слова когда‑то стали для неё спасительным маяком.       …Маленькая Ливелия сидела, напряжённо сжимая кулаки. Она смотрела на отца как на самого верного друга, но внутри всё сжималось от страха. Палочка в руках родителя мягко скользила по её ладони, а девочка гадала: возьмут ли её в Хогвартс? Не разрушит ли её неуправляемая магия всё вокруг?       — Всё в порядке, золотце, — тихо произнёс отец, и в его голосе звучала такая уверенность, что Лив на миг забыла о своих страхах, — последствия твоего раннего магического выброса не лишают тебя права учиться в школе. Это легко поправимо.       Она облегчённо выдохнула, но червячок сомнения всё же не унимался. Любопытство, столь свойственное детям, подталкивало задавать вопросы, которые могли показаться взрослыми неуместными.       — Но… моя магия… силы… Я не контролирую… Выбросы… они резкие. Что если я…? — прошептала Лив, едва сдерживая дрожь в голосе.       Отец лишь мягко улыбнулся, чуть фыркнув, будто в её словах не было ничего страшного. Но в его синих глазах, похожих на чистое небо без единого облачка, Лив уловила тень тревоги. Это лишь усилило её волнение — стакан на столе задрожал и медленно пополз в сторону.       Однако отец мгновенно отреагировал: ловко подхватил стакан, игриво подмигнул дочери, словно забирал у неё все страхи и печали, копившиеся в сердце. Он ласково потрепал её по голове, будто и не случилось ничего серьёзного.       — Лив, ты ещё ребёнок. Со временем ты научишься держать силу в узде. Я тебя научу, в школе тоже научат. Ты не одна с этой проблемой, — он ненадолго замолчал, и голос его стал серьёзнее. — И всё же… твоя энергетическая суть… весьма обрывиста. Не позволяй своему колдовству брать над тобой верх. Хорошо?       Лив внимательно слушала отца, твёрдо решив не давать своей магии и силе волю, не позволять им играть по собственным правилам.       Но, как показала жизнь, получалось это далеко не всегда.       Всё дело было в том, что Лив была сломанным механизмом самой себя, проснувшийся довольно рано магический потенциал девушки вскоре сыграл с ней злую шутку после.       Кто виноват в столь раннем пробуждении дара — наследственность или злосчастный случай? — оставалось загадкой. Но факт был неумолим: Лив едва справлялась с собственными магическими вспышками. Они рвались наружу, подобно взрывам навозных бомбочек близнецов Уизли — масштабные, внезапные, удушающе неудобные и для неё самой, и для окружающих.       Хогвартс принёс долгожданное спасение — освоение волшебной палочки дало хрупкую надежду на контроль. Но даже здесь не было полной победы: резкие выбросы магии по‑прежнему настигали её в минуты глубокой задумчивости. То, что у других детей было лишь неопытностью, у Лив превратилось в укоренившуюся привычку, от которой она никак не могла избавиться, как и от того, что все люди вокруг неё ощущались странным сгустком энергии, у которой мог быть свой вкус, запах или цвет — это всегда была что-то неопределённое, чего Лив в себе совершенно не понимала.       И тогда Лив приняла единственное возможное решение: решительно отсечь все негативные мысли, всю эту мешающую «ерунду», что пыталась прокрасться в сознание. Только вперёд — к новым знаниям, открытиям, тайнам. Никаких остановок. Никакой слабости.       Именно поэтому сейчас она мчалась сквозь сумеречный лес к запретной теплице своего декана. В голове билась одна мысль: найти иной способ проникнуть внутрь.       Спустя долгие, мучительные минуты бега Лив наконец достигла цели. Притаившись за могучими стволами деревьев, она осторожно выглянула вперёд. Теплица была приоткрыта. Изнутри доносился мягкий, благоговейный голос Помоны — декан с нежностью беседовала со своими зелёными подопечными, словно с самыми дорогими друзьями.       «Хорошо, она на месте. Как Гвен и говорила, что сегодня Спраут задержится в теплицах», — Лив замерла в укрытии, погрузившись в наблюдения. В зеркальной глади теплиц мерцало отражение профессора Спраут — та неспешно перемещалась между рядами, с заботливой точностью внося последние штрихи в быт своих зелёных подопечных.       Несколько растений оставались на открытой площадке — видимо, их вскоре предстояло вернуть под защиту стеклянных стен. Одни покачивались в незримом ритме, другие угрожающе клацали зубастыми пастями, а одно и вовсе сплелось в плотный кокон из листьев, время от времени выпуская острые шипы. При виде них Лив невольно поморщилась.       «Да уж, а ещё говорят, что Хагрид странный со своей любовью к пугающим чудовищам», — мысленно усмехнулась она, воскрешая в памяти картины прошлого.       Ещё до того, как стать преподавателем, Хагрид обожал демонстрировать подросткам свои находки из Тёмного леса.       То неведомую зверушку, то странное создание — всё это он с гордостью преподносил преподавателям по Защите от Тёмных искусств. В его глазах всегда светилась такая безграничная любовь и восхищение, словно он понимал язык каждого существа, чувствовал его душу.       Это… по‑настоящему умиляло.       Лёгкая улыбка тронула губы Лив, но она тут же встряхнула головой, отгоняя ностальгию. Нельзя терять время. Сердце забилось чаще, наполняясь тем особенным трепетом, что знаком каждому подростку, замышляющему нечто запретное: «А что, если поймают?»       С этим волнующим ощущением, с пульсацией в висках, она устроилась за массивным древесным стволом, опустившись на прохладную траву. Пора было начинать.       Лив глубоко выдохнула, окинув взглядом сумрачную опушку. Сомнения, сковывавшие её изнутри, она решительно отшвырнула прочь — не время. Достав из сумки нечто драгоценное, сокровенное, девушка замерла. Эта вещь могла вызвать недоумение, а то и осуждение — особенно среди слизеринцев, чтящих чистоту крови и строгие постулаты своего пути.       Перед ней, застыв в безмолвном внимании, возвышался силуэт небольшой серой птицы. Её перья отливали металлом, а жизнь заключалась в хитросплетении механических деталей, готовых ожить от одного поворота ключа.       Всего‑навсего маггловская игрушка — предмет, который достойный волшебник презрительно обойдёт стороной. Он лишь поморщится, глядя на эти неуклюжие потуги обычного человека, лишённого магического дара, подражать чудесам колдовства.       О, если бы эти высокомерные хранители «чистых традиций» только знали! Простая фигурка механической птицы, одарённая крохой волшебства, способна на куда большее, чем кажется.       Сейчас она безмолвна, лишь смотрит на Лив блестящими глазками‑стекляшками, вправленными в искусные глазницы. Но в нужный миг…       Лив вновь собралась с духом, усилием воли усмиряя волнение. Трудно, почти невозможно для подростка её лет держать эмоции в узде, но она обязана сосредоточиться. Пальцы нащупали холодную поверхность механизма, а в голове уже звучало нужное заклинание — тихое, точное, как биение сердца в предрассветной тишине.       — Вивеутвивас, — прошептала она, вытащив палочку из внутреннего кармана мантии и коснувшись железной головы птицы. Она глубоко вздохнула, разгоняя магию, словно кровь по телу, — вивеутвивас, — повторила Лив, когда конструкция под палочкой дрогнула.       Шестерёнки, открытые взгляду, плавно пришли в движение, закручиваясь в завораживающем ритме. Птица ожила — с тихим, чуть скрипучим звуком распахнула крылья, подняла голову. Её стеклянные глазки устремились на Лив, и девушка не сдержала тёплой улыбки, осторожно потрепав механическое создание по голове.       — Здравствуй, Тони, — ласково произнесла она, и в груди затрепетало знакомое чувство восторга. Обновляя Летучие Чары, Лив наблюдала, как птица взмывает в воздух и устраивается на её плече, приятно оттягивая ткань мантии своей лёгкой тяжестью, — прости, что долго не оживляла, мой хороший, — она улыбнулась, легонько постучав по металлическому корпусу, — но сейчас мне очень‑очень нужна твоя помощь.       Тони щёлкнул одной из шестерёнок и резво перебрался на вытянутую ладонь Лив. Стеклянные глазки‑линзы вспыхнули, словно вопрошая, и девушка невольно рассмеялась:       — Да‑да, твои чудесные глазки нужны мне как никогда.       Она указала на теплицу — туда, куда предстояло отправиться Тони. Отпустив птицу в полёт, Лив затаила дыхание: лишь бы Спраут не обратила внимания на металлический скрежет крыльев.       Внимательно наблюдая за деканом, Лив отметила усталое выражение её лица.       На ушах и шее Помоны по‑прежнему красовались наушники‑заглушки. Девушка тяжело вздохнула, осознав, насколько сильно устала профессор — даже не сняла эти приспособления, из‑за которых не услышит ничьих шагов, никакой приближающейся опасности.       Тони скользнул в теплицу, воспользовавшись тем, что Спраут была поглощена своими делами: что‑то бормотала растениям, с трудом затаскивала внутрь массивные горшки.       Хотя ситуация играла Лив на руку, в душе шевельнулась лёгкая жалость к декану. В следующий раз она непременно предложит свою помощь с уходом за растениями основной теплицы.       Да, на летних каникулах ей хватало забот с тётушкой и её коллекцией растений, которые та разводила в особой части дома — словно бабочка, порхающая над прекрасными цветами. Но решение принято, и откладывать его Лив не собиралась.       По крайней мере, так она сможет хоть отчасти искупить тот дерзкий поступок, на который решилась ради места в команде Диггори.       «Профессор, если вы когда-нибудь любили, то обязательно меня поймете», — Лив затаила дыхание, наблюдая за фигурой в теплице. Помона Спраут продолжала бесцельно бродить между рядами, и от этого зрелища в животе девушки скрутился тугой узел напряжения. Каждая секунда тянулась невыносимо долго, словно добавляла ещё одно штрафное очко к тому неминуемому счёту, что предъявят ей, если поймают после отбоя. А ночь уже окутывала лесную чащу — лишь теплица Спраут светилась тёплым, манящим светом.       Глубоко вздохнув, Лив достала из сумки небольшой предмет — полукруглое стекло, отливающее в лесной тени молочным сиянием. В нём пульсировала магия, едва уловимая, но ощутимая. Девушка внимательно рассмотрела две аккуратные трещинки, выщербленные с особым умыслом — они напоминали стеклянные глаза Тони.       — Покажи мне всё глазами Тони, — тихо, почти шёпотом, произнесла она.       Поверхность стекла дрогнула, пошла рябью, и в тот же миг перед Лив возникло чёткое изображение: макушка Спраут, склонившаяся над растениями. Декан неторопливо перебирала землю у одного горшка, аккуратно удаляла пожелтевшие листья у другого. Движения её были размеренными, почти сонными — видно, усталость брала своё, несмотря на любовь к делу.       Лив снова вздохнула, на этот раз понимающе. Да, даже самое искреннее увлечение не спасает от обычной человеческой усталости.       Сама она уже невольно зевала, но цель не позволяла отступить. Вот она, сидит здесь, в прохладной ночи, вместо того чтобы нежиться в тёплой постели. И всё ради этого момента — ради шанса попасть в команду Диггори.       Для этого она принесла с собой осколок старого поискового артефакта, ради этого оживила Тони — механическую птицу, которую… почти создала сама.       Почти. Конечно, ей помогали, но Тони всё же стал её первенцем — первым творением из шестерёнок и старых механизмов, первой попыткой соединить магию и маггловскую изобретательность.       И если бы в школе — особенно на родном факультете — узнали о её увлечении, Лив наверняка лишилась бы пары‑тройки приятелей. В мире, где чистокровные традиции возведены в абсолют, такие увлечения легко могли стать поводом для насмешек или отчуждения.       Даже Гвен — чья мать родилась магглом, а после замужества за волшебником без колебаний отреклась от прежнего мира — не знала, что такое чайник или мобильный телефон. А те пуффендуйцы, кто всё же знал о подобных вещах, предпочитали держать язык за зубами.       На их факультете, который другие считали пристанищем для магглорождённых, полукровок и тех, кого не признали достаточно «достойными» волшебниками, проявлять интерес к магглам было… болезненно. Не из‑за открытой нетерпимости — скорее из‑за той особой, снисходительной лояльности, что помогала держаться на плаву перед надменным Слизерином или высокомерным Когтевраном. Лишь с Гриффиндором не возникало трений: львята блистали так ярко, что тихий Пуффендуй неизменно оставался в тени.       Конечно, не все здесь были столь непримиримы. Порой то тут, то там проскальзывали разговоры о маггловском мире — но…       Лив молчала.       Хранила молчание, как драгоценный секрет.       Она не позволяла никому догадаться, что не просто знает, что такое маггловский велосипед — она каталась на нём, ощущая ветер в волосах и трепет скорости. Не давала и тени понять, что засматривается до слёз на маггловские сериалы и фильмы, которые будто пронзали её сердце насквозь своей искренностью.       Никто не подозревал о её тайной страсти к маггловским вещам. Никто не знал, что она, с насмешкой отворачиваясь от местных комиксов про великих колдунов и стереотипных глупых магглов, с упоением погружалась в маггловские графические романы. С замиранием сердца ждала лета, когда могла наконец достать заветную стопку — истории о героях, обретших силу не по праву рождения, а по воле случая, о простых людях, способных на великие поступки. Всё это оставалось её сокровенной тайной. Никто ничего не знал.       не позволяй никому знать о себе больше того, что сама можешь позволить им узнать.       Конечно, она не могла себе этого позволить. Лив слишком хорошо понимала, в каком мире живёт. Магическое общество, увы, оказалось куда жёстче, чем крикливый мир магглов, лишённых волшебных сил. Здесь не просто не любили «иных» — здесь их тихо презирали, даже если это презрение прятали за маской снисходительности.       Даже в безобидных комиксах про маггла Мартина Миггса сквозила насмешка — тонкая, почти незаметная, но оттого не менее язвительная. Юмор и приключения лишь прикрывали снисходительное отношение к тем, кто не владел магией.       Лив, хоть порой и отличалась взбалмошностью, умела держать язык за зубами. Она знала: некоторые радости лучше хранить в тайне, подальше от осуждающих взглядов. Лишь тогда они оставались по‑настоящему дорогими — когда о них не говорили вслух.       Потому девушка надёжно спрятала эту часть себя где‑то на задворках души. Мир ещё не был готов к правде, а она — не готова становиться революционеркой. В конце концов, Лив смотрела на жизнь проще. Возможно, это и было её слабым местом — но она это осознавала.       Мысли оборвались резко — от стука закрывающейся двери.       Лив приподнялась, торопливо пряча светящийся артефакт в складках мантии.       Она видела, как декан, слегка кряхтя, плечом придавила дверь и провернула ключ в замке. В тот же миг что‑то едва уловимо всколыхнулось вокруг теплицы — то ли случайный порыв ветра, то ли срабатывание защитных чар.       Девушка задумчиво прикусила губу. Спраут, держа ключ в руке, покачала головой, что‑то бормоча. Она похлопала по двери, и Лив, напрягая слух, наконец разобрала слова:       — Ослабла защита… Надо будет восполнить её, пока кто‑нибудь не задумал влезть сюда, — декан взмахнула ключом, вычерчивая в воздухе замысловатую фигуру. Лив тут же принялась воспроизводить её на земле, глубоко вгрызаясь ногтем в почву, — хотя на пару недель сил хватит удержать незваных гостей. Потом подпитаю защиту…       «Наверное, она имеет в виду близнецов Уизли. Видимо, их выходки всё‑таки возымели эффект — защита стала слабее», — размышляла Лив, наблюдая, как Спраут скрывается среди деревьев.       Достав блокнот и ручку, она перерисовала фигуру, стараясь не упустить ни одной детали.       «Значит, дело не в ключе, как уверены многие. Вернее, он связан, но, судя по всему, это звено, которое можно обойти. Воровать его необязательно… Уже что‑то».       Она повертела блокнот в руках, пытаясь вспомнить, где видела подобное начертание. В памяти всплыла история Хогвартса — что‑то о Пенелопе Пуффендуй, защищавшей двери спален своих учеников… Но детали ускользали — слишком много знаний приходилось удерживать в голове, чтобы не скатиться до уровня «Слабо».       «Но у меня есть Гвен. Она знает всё обо всех не хуже меня, а то и лучше», — с тёплой улыбкой подумала Лив, отмечая возле рисунка инициалы подруги. Нужно не забыть поговорить с ней.       А сейчас… пришло время того, ради чего она вообще оказалась в лесу.       Снова достав осколок артефакта, Лив вгляделась в тёмное нутро теплицы. Слабый свет луны пробивался сквозь стёкла, напоминая, что ей здесь не место.       Но отступать было поздно.       — Тони, — тихо обратилась она к птице через зеркало, — подлети к двери и прижмись к замочной скважине так, чтобы я видела её очертания.       Картинка перед ней сменилась. Лив, чувствуя лёгкую усталость, поднялась и подошла к теплице, вибрирующей от сдерживаемой магии. Она зажгла Люмос, и в глазах‑стекляшках Тони всё озарилось, высвечивая то, что ей нужно.       Скоро ей предстояло совершить нечто, граничащее с маггловским колдовством.       И всё это — ради квиддича. Ради позиции Загонщика. Ради тёплого взгляда Седрика.       И, конечно, ради неугасаемого желания узнать: сможет ли она, соединив магию и знания о маггловском мире, вновь сотворить чудо?