Огонь и искры

      

«Погибели предшествует гордость, и падению — надменность» (Притч. 16:18).

             Бремя правды и справедливости нелегко нести, когда судьба обрушивает на тебя удар за ударом, а вокруг плетутся нечестивые интриги.              Трудно оставаться борцом, когда твою борьбу не просто не уважают — о неё пренебрежительно вытирают ноги, сопровождая это издевательским смехом над твоим происхождением.              Почти невозможно сохранять силу и стойкость, когда тебя безжалостно гнут, стремясь расколоть душу на множество уродливых осколков.              Какое‑то время Гвендолин всё это словно не касалось — события скользили мимо, оставляя лишь лёгкое дуновение тревоги. Большую часть жизни она была тихой заучкой: исполнительной, серьёзной, но лишённой смелости возвысить голос. У неё не было иной силы, кроме знаний — да и те многими воспринимались не иначе, как потрёпанный, никому не нужный чемодан.              Назначение старостой стало для Гвендолин настоящим открытием — словно распахнулись двери, прежде надёжно запертые и запретные. Голос девушки постепенно окреп, зазвучал увереннее, а её слова, наконец, начали достигать ушей и сердец окружающих.              Гвендолин использовала новый статус, чтобы утвердиться в собственной правоте и уловить в чужих взглядах хотя бы искру уважения, которого ей так не хватало прежде. Впервые она почувствовала себя равной чистокровным волшебникам: её отмечали, выделяли. Это убеждало девушку в том, что она волевая и гораздо способная — куда более чем многие другие.              Возможно, даже эта крупица власти опьяняла её, подобно крепкому вину. Но Арденн старалась крепко держать свою чашу гордыни, не позволяя содержимому расплескаться на окружающих слишком щедро. Главное — чтобы ни единая капля не попала на тех, кому это причинило бы боль.              В первую очередь — на Лив. Та была далека от гордыни: её собственная чаша была куда меньше, наполненный необузданным, ярким гневом — и он вспыхивал всякий раз, стоило Лив испытать разочарование.              Вот почему в первые недели после каникул Гвендолин с трепетом хранила тайну о находке из семейной библиотеки. В глубине души она страшилась, что Лив вдруг поинтересуется пропажей листка с её зарисовками. Ведь тогда придётся склонить голову, словно перед казнь. Гордыня Гвен, убеждённая в своей правоте, в том, что она способна помочь подруге лучше всех, толкнула её на поступок, которому не было оправдания: она украла то, что ей не принадлежало.              Но Лив не произнесла ни слова — хотя по её доброму, сочувствующему взгляду Гвендолин ясно поняла, что подруга всё знает. Но вместо обвинений Тьюксбери промолчала. Лишь стала чуть задумчивее, чем прежде, а в её глазах затеплилась тень невысказанного.              Их давняя привычка — прощать друг другу мелкие прегрешения, умалчивать о собственных тревогах, хранить секреты, что тяжёлым грузом давили на грудь — прежде казалась естественной, почти родной. Но в этот раз она вызывала у Гвендолин странное, колючее чувство дискомфорта.              Лив обладала удивительной способностью — без единого слова заставить ощутить вину. Она не давила ни взглядом, ни упрёком, но Гвен всё равно ёжилась, остро осознавая собственную ошибку.              Но как ей было поступить иначе? Лив, похоже, вовсе не видела ценности в том, что удалось нащупать Гвен. Она просто сложила листок с зарисовками в ящик — и всё, даже не попыталась копнуть глубже, отыскать ответы в библиотеке. В отличие от Гвендолин, чья душа жаждала разгадки.              Иногда в голове Арденн мелькала робкая мысль: а что, если Лив испугалась того, что увидела во сне? Может, именно поэтому она не стремиться искать ответы? Но Гвен поспешно отгоняла эту догадку — словно боялась, что, озвучив её даже про себя, сделает страх подруги реальностью.              Возможно, Лив просто не хватало каких‑то ключевых деталей — крупицы информации, что зажгли бы в ней искру любопытства. Но странно, что, когда Гвендолин наконец показала ей по‑настоящему интригующие сведения, подруга, напротив, стала ещё более отстранённой.              Может, причина крылась в другом? К примеру, во возросшей популярности Лив из‑за игры — быть может, теперь все её мысли занимали новые знакомства и успех игры, а старые загадки отступили на второй план? Гвендолин отчаянно надеялась, что рано или поздно они с Лив всё же приподнимут завесу тайны, которую хранил «Орден памяти Соломона». Что однажды станет ясно, отчего Лив снятся эти странные, тревожные сны?              А Гвендолин терпеть не могла пробелов в знаниях — особенно когда речь шла об истории магии. Для неё это было больше чем увлечение, ведь если она не будет интересоваться прошлым — это означало признать себя всего лишь полукровкой, в которой маггловского пренебрежения к своим корням оказалось больше, чем почтения к наследию магии.              А она такой не была. Ни капли. Но сегодня жестокий мир магии напомнил ей — слишком ясно и больно — о том, кто она здесь на самом деле.              Всё началось в тот день, когда Гвендолин неспешно шла по узкому коридору, который постепенно пустел с приближением вечера. Вдалеке она заметила Чжоу Чанг — ловца команды Когтеврана, всё ещё прихрамывающую после травмы. Двое высокомерных слизеринцев, громко переговариваясь и посмеиваясь над недавним матчем между Слизерином и Когтевраном, бесцеремонно толкнули девушку.              Они обсуждали как раз именно тот матч, где Чжоу вывихнула ногу, принеся тем самым Слизерину полную и безоговорочную победу, выйдя из мачта.              Чжоу, услышав их слова и, оскорбленная поступком слизеринцев, вспыхнула от негодования и попыталась резко ответить на насмешки, но парни лишь расхохотались в ответ, издевательски прокомментировав её «мастерство в полёте». В следующий миг, они дернули за плечо девушки, из-за чего портфель соскользнул с плеча когтевранки, и из неё веером рассыпались учебники.              — Не наклоняйся, я помогу, — тут же откликнулась Гвендолин, стремительно подойдя к девушке, пока парни пошли по коридору дальше, смеясь над произошедшим.              Она аккуратно собрала рассыпавшиеся книги и вернула портфель на плечо Чжоу. Глаза когтевранки блестели от слёз, и она едва держалась на ногах, тяжело опираясь об стену рукой.              — Ты как? — мягко спросила Арденн.              Чжоу покачала головой и всхлипнула — то ли от боли в ноге, то ли от бессилия перед наглостью тех, кто только что над ней издевался.              — Н‑ничего, забудь, — с нажимом проговорила она, хотя голос предательски звенел от обиды, — им лишь бы поиздеваться… Думают, что самые «великие» здесь… Ну и пусть. Гриффиндор им ещё покажет на следующем матче!              Гвендолин внимательно оглядела девушку, убеждаясь, что, кроме унижения, Чжоу больше никак не досталось.              — Такое нельзя оставлять безнаказанным до чужого матча, — твёрдо произнесла она.              Чжоу широко раскрыла глаза, поражённая словами старосты.              — Что ты… — начала она, но Гвендолин мягко перебила её:              — Просто дам им понять, что жизнь за пределами матча тоже существует. И победа — далеко не повод издеваться над всеми вокруг.              Арденн ободряюще подмигнула Чжоу и решительно направилась вслед за удалявшимися слизеринцами. Догнав их, она громко окликнула парней. Машинально поправив значок старосты — символ пусть небольшой, но всё‑таки власти — Гвендолин увидела, как юноши обернулись. На их лицах застыла насмешливая ухмылка.              — В Хогвартсе нет правил, позволяющих издеваться над учеником, получившим травму, — чётко проговорила Арденн.              Слизеринцы закатили глаза и скрестили руки на груди, явно не впечатлённые её речью.              — Ваше поведение омерзительно хотя бы потому, что вы причиняете боль человеку, — продолжила Гвендолин, — вероятно, я буду вынуждена сообщить о вашем поступке деканам факультета и старосте школы.              Юноши лишь гадко усмехнулись, словно её слова не имели никакого веса, и угрозы они вовсе не ощущали.              — Ну, говори, — произнёс один из них, едва сдерживая смех, — что они нам сделают? В угол поставят? Очков лишат? Ой, как страшно‑о… — он театрально взмахнул рукой, заставив Гвендолин невольно поморщиться от этой показной бравады.              — Почему сразу это? — отозвалась Арденн с насмешливым фыркньем, но тут же насторожилась: парни не сводили глаз с чего‑то за её спиной. — Думаете, у деканов слабая фантазия на наказания? Уверяю, они придумают нечто весьма оригинальное, чтобы дать вам понять: так обращаться с девушками недопустимо…              — А как можно? — раздался позади насмешливый голос, пронизанный лёгким раздражением, — великая староста Пуффендуя сейчас просветит нас, нерасторопных чистокровных слизеринцев, как подобает общаться с подобными ей?              Гвендолин вздрогнула, ощутив, как по спине пробежал ледяной озноб. Она медленно обернулась и встретилась взглядом с тем, к кому Лив испытывала откровенную неприязнь — с Перегрином Дерреком.              Широкоплечий, он возвышался перед ней, словно мрачный монолит. На губах играла уничижительная улыбка, а взгляд скользил по её лицу с такой пренебрежительной неторопливостью, будто он уже мысленно поставил ногу на неё, готовясь раздавить, как надоедливого насекомого.              От этой мысли Гвендолин передёрнуло, и она невольно отступила на шаг, пытаясь увеличить расстояние между ними — но пространство вокруг будто сжималось, лишая её последней опоры.              Нахмурившись, она бросила взгляд вслед ускользнувшей Чжоу — той самой, за которую только что вступилась. Видимо, появление одного из свирепых загонщиков Слизерина заставило девушку поспешно ретироваться. Не отводя глаз от насмешливого лица Деррека, Гвен твёрдо отчеканила:              — Даже если её родословная не до конца чиста, это не даёт вам права оскорблять её или унижать — особенно пользуясь тем, что из‑за травмы она не может дать вам достойный отпор, — она выдержала паузу, пристально глядя в тёмные глаза Перегрина, и добавила то, от чего в его взгляде вспыхнул опасный огонёк: — к тому же ты и сам не входишь в список «священных двадцати восьми», чтобы рассуждать о чистоте крови.              Парень зловеще усмехнулся, едва последние слова сорвались с губ Гвен. Он бросил короткий взгляд через плечо — двое слизеринцев позади предвкушающе улыбнулись. Гвен напряглась, инстинктивно потянувшись к волшебной палочке: она была готова отбросить их подальше от себя одним резким заклинанием.              Но Деррек, словно только и ждал этого движения, резко перехватил её руки, сжимая их с такой силой, что у Гвендолин едва не брызнули слёзы от боли. Сумка со стуком упала на пол, рассыпая учебники, а следом из неё выскользнула семейная колдография.              Гвен тихо выругалась, поймав насмешливый взгляд загонщика. В душе вспыхнула досада: ей действительно стоило взять уроки у Лив — научиться реагировать быстрее, хладнокровнее, не выдавать слабость.              — А‑я‑яй, — протянул Деррек, окидывая её презрительным взглядом. Он рывком дёрнул Гвен на себя, а затем оттолкнул, заставляя пошатнуться, — словно она была безвольной тряпичной куклой в его руках, — полукровка будет учить меня чистоте крови? В моей крови, пусть и нет благородных корней, зато отсутствует та мерзкая жижа, что течёт в твоих жилах… И, если не ошибаюсь, в жилах твоей белокурой подружки — тоже.              Он наклонился ближе, почти коснувшись носом её щеки, будто пытался уловить сквозь кожу тот самый «запах мерзости», о котором говорил. Гвен резко дёрнула головой, вырываясь из этого унизительного прикосновения — и Деррек хрипло рассмеялся.              — Но в отличие от неё, ты… — его голос стал тише, но оттого ещё более ядовитым, — ты пытаешься быть похожей на нас. Пытаешься казаться чистокровной, достойной, праведной. А на деле в тебе одна лишь грязь — та самая, что ты так старательно скрываешь за своим умным, благочестивым видом.              Перегрин подцепил носком ботинка выпавшую на пол колдографию — на ней была запечатлена юная Гвендолин в объятиях родителей.              Мама улыбалась мягко и нежно, в её улыбке таилась тихая, глубокая теплота. Светлые волосы обрамляли лицо, подчёркивая глубину серых глаз — они словно хранили в себе целый мир спокойствия и любви. Рядом стоял отец: невысокий, чуть полноватый мужчина с доброй улыбкой и пухлыми чертами лица. Его чёрные кудрявые волосы ловили свет, а тёмные глаза, тёплые и глубокие, напоминали растопленный шоколад. Они переглядывались — родители — так, будто весь мир для них заключался в этом мгновении рядом с дочерью.              Деррек лишь усмехнулся, скользнув взглядом по снимку. Внезапно он с силой впечатал подошву ботинка прямо в фотографию — особенно в ту часть, где было лицо матери Гвендолин.              Гвен резко дёрнулась, вскинув руку, чтобы ударить его, но Перегрин лишь легко встряхнул её, словно она была невесомой куклой. Его голос стал ниже, почти шипящим, пропитанным ядом:              — Полукровка не будет учить наш факультет чему‑либо, когда твоё место — рядом с грязнокровным отребьем. Если бы ты ещё не пыталась величать себя тем, кем ты не являешься, я, может, был бы мягче, — он усмехнулся, с наслаждением наблюдая, как в глазах старосты вспыхивают ненависть, злость и отчаяние, смывающее последние остатки сопротивления волной бессилия, — и да, передавай привет белокурой подружке. Думаю, она оценит мой урок, который я передам ей от тебя.              Гвен вскрикнула, когда один из приятелей Перегрина, подхватив фотографию, резко разорвал её на части. Хруст рвущейся бумаги вонзился в сознание, будто острый клинок. Внутри всё оборвалось, подкосилось, и слёзы хлынули из глаз — бессвязное бормотание смешалось с приглушёнными ругательствами.              Она почувствовала, как опорочила честь семьи — сама, своими действиями, позволила словам, которых всегда избегала, коснуться матери. В этот миг она с болезненной ясностью вспомнила о своём статусе, о том, кем её видят в мире магии. Она сама стала причиной собственного унижения, сама позволила гордыне взять верх.              Видимо, чаша её самоуверенности была слишком полна — она перелилась через край, затопила сердце, заставив поверить, что она способна на большее, что может изменить что‑то, что её голос имеет вес. Она слишком верила в собственные силы…              Теперь же из неё словно вырвали крылья. Осталась лишь пустота и агония боли — тяжёлой, давящей, заполняющей каждую клеточку тела.              …Но при чём тут Лив? Почему он упомянул её в конце? Что за урок он собрался передать через нее подруге?              Но какая разница, если чаша Гвендолин была, вконец, преисполнена до краев.       

***

      Лив с самого утра, ощущала странное беспокойство — неясное, тягучее, будто где‑то вдалеке сгущались тучи, хотя внешне всё выглядело совершенно безоблачно.       В свои права вступил последний месяц зимы. Воздух оставался по-прежнему колюче-прохладным, но в коридорах Хогвартса царило оживление — все обсуждали недавний матч по квиддичу между Когтевраном и Слизерином. Слизеринцы, как и ожидалось, разгромили соперников — да так, что это даже превзошло их победу над Пуффендуем.              Где-то в глубине души Лив мелькнула мысль, что, возможно, это даже уравнивало шансы пуффендуйцев. Если бы им удалось так же решительно одолеть Слизерин… Но в это мало кто верил. Особенно после того, как в финале погони за снитчем ловец Когтеврана неудачно упала и вывихнула ногу. После этого идея бросить вызов «змеиному факультету» казалась многим почти утопической.              Теперь все ставки делались на Гриффиндор — команду, которая показательная жёсткость слизеринцев, похоже, ничуть не напугала.              Лив, занятая своими записями, фиксировала каждое действие на поле — отмечала тактики, ошибки, удачные манёвры, чтобы позже предложить собственную стратегию. Но в глубине души её не отпускала тревога о том, что слизеринцы — и в первую очередь Деррек — не упустят возможности устроить какую‑нибудь каверзу. Возможно, даже не одну. Они могли попытаться сбить соперников с толку, запутать, вывести из равновесия перед решающим матчем и далеко до него.              Именно поэтому Лив была настороже. И, видимо, из-за этой тревоги она проснулась с тяжёлым комом в груди — а вовсе не из‑за привычного удушающего сна, что снова крутился у неё в голове, словно заевшая пластинка, давя на нервы своей неизменной картинкой, что не менялась из-за дня в день.              А потому Тьюксбери надеялась расслабиться в субботний день. Она всё ещё давала свою игру в квиддич — то одной компании, то другой — хотя после матча желающих поиграть поубавилось. Видимо, настоящая игра оказалась куда интереснее настольной. А может, стратегии когтевранцев в игре не оправдали ожиданий, и интерес к настолке быстро угас.              Слизеринцы игру почти игнорировали — за исключением нескольких нейтральных компаний, готовых за галлеоны провести пару расслабляющих партий. В целом, такой расклад девушку устраивал. Наконец-то, можно было уделить время другим делам, таким как, углубиться в учёбу, заняться машиной (она как раз забрала чертежи у Уизли) и написать отцу.       Письма к отцу оставались без внятного ответа от него. Лив уже обращалась к нему с просьбой — касаемо Невилла — а так же задавала собственные вопросы, но Марсель отвечал уклончиво, обещая разъяснить всё позже. Это её настораживало. Отец явно, что‑то недоговаривал, словно пытался отсрочить тот момент, когда правда откроется.              Но Лив решила не давить на него. Если Марсель молчит, значит, для этого есть причина — возможно, время ещё не пришло. Или она могла неверно истолковать написанное им, всё же Лив и правда умела додумывать, а в сочетании с её вспыльчивостью это порой приводило к неприятным последствиям.       Поэтому она терпеливо ждала ответов. В конце концов, отец всегда был с ней откровенен — пусть порой и говорил завуалированно, не раскрывая всей правды сразу. Но он хотя бы говорил.              А это, пожалуй, было важнее всего.              А сейчас, Лив вдоволь насладилась спокойствием субботнего дня — уютно устроившись с книгой, она на время отрешилась ото всех тревог. Но вскоре пришло время забрать игру, которую она отдала девочкам больше часа назад, и девушка направилась в Большой зал.              Войдя внутрь, она сразу заметила небольшую компанию старшекурсников — среди них были ученики с Пуффендуя и Гриффиндора. Те тут же приветливо закивали ей, обмениваясь тёплыми улыбками. Лив кивнула в ответ, невольно расплываясь в улыбке, когда она уловила и насмешливо‑весёлые взгляды близнецов, и добрые, участливые взоры сокурсников, которые словно окутали её ощущением причастности и дружеского тепла.              — Пришла забрать? — добродушно поинтересовался Рикетт.              Лив лишь молча кивнула, достала волшебную палочку и произнесла заклинание. В мгновение ока все игровые элементы собрались в один компактный сундучок.              — Просто чудо… — восхищённо протянула одна из охотниц Гриффиндора, переглянувшись с близнецами. Те загадочно подмигнули ей в ответ, — если бы только матчи можно было устраивать так… И не надо летать в нескольких метрах над землёй, дрожа от страха, что в тебя прилетит бладжер или кто‑то скинет с метлы…              Лив мягко усмехнулась, а Фред тут же подхватил с привычной насмешливой интонацией:              — О да, будь всё в формате настольной игры, то с нашими «успехами» в ней Кубок квиддича светил бы нам дальней звездой, а Вуд обзавёлся бы парой седых прядей.              — Эй! — воскликнул Вуд, пусть и с напускным возмущением, но в голосе всё равно сквозила добродушная нотка, — вообще‑то за последнее время мы стали играть достаточно хорошо — так что ещё вполне можем побороться за победу!              Фред и Джордж переглянулись, едва сдерживая озорные улыбки. В памяти живо всплыли моменты, когда Вуд во время игры путался в собственных пальцах, из‑за чего его фигурка порой нелепо пропускала мяч через кольцо. Но вслух близнецы лишь синхронно ответили:       — Да‑да, конечно.              — Ой, да не страшно, зато хоть где‑то Пуффендуй бы отличился, — довольным тоном отозвался Энтони.              Эпплби тут же добродушно подхватила:              — Конечно, ведь ты стёр все пальцы, пытаясь научиться играть. Куда нам до такого мастера…              Энтони громко рассмеялся и шутливо ущипнул Тамсин за бок. Та взвизгнула и тут же отвесила ему лёгкий шлепок по плечу — всё это под общий смех и весёлое переглядывание.              Лив наблюдала за этой лёгкой, непринуждённой перепалкой с тёплой улыбкой на губах. Она едва ли не растворилась в атмосфере дружеского веселья, пока не заметила, что к компании кто‑то приближается. Остальные тоже не сразу обратили внимание на нового гостя, но Вуд, уже собиравшийся уйти, вовремя заметил его и приветственно махнул рукой:              — Диггори!              Лив резко повернула голову и увидела Седрика. Он торопливо подбежал к ним и коротко поздоровался со всеми кивком головы. Юноша выглядел запыхавшимся и заметно растерянным, будто не знал, как начать разговор. Встретившись взглядом с Лив, он, не обращая внимания на вопросы остальных, тут же выпалил:              — Ты не видела Гвен?..       Лив качнула головой, слегка нахмурившись:              — Нет… Утром она ходила на кружок по зельеварению, говорила, что ещё заглянет в библиотеку — почитает про очередное восстание великанов… — Лив на мгновение задумалась, щёлкнув пальцами и, указав на Седрика указательным пальцем, уверенно добавила: — точно! Она должна была пойти на ваш дурацкий обход.              Эпплби и Макэвой не сдержали лёгкого смешка. Они всё ещё удивлялись тому, насколько прямолинейно и резко порой могла выражаться Тьюксбери — и как спокойно Седрик пропускал эти слова мимо ушей, будто они совсем его не задевали.              Седрик, заметно взволнованный, продолжил:              — Но она не пришла на обход. Я заглядывал в библиотеку, думал, может, зачиталась… Но мадам Пинс сказала, что Гвен была там недолго и вскоре ушла, — он говорил, а Лив постепенно ощущала, как в животе завязывается тугой узел тревоги. Она заметила, как ребята переглядываются между собой, и это только усилило её беспокойство.              — Слушай, когда я уходила, её не было в гостиной факультета, — отозвалась Лив, невольно прикусывая нижнюю губу от волнения, — но она не из тех, кто станет пропускать…              Тамсин, желая разрядить обстановку, миролюбиво фыркнула и поспешила успокоить всех:              — Может, она на свидание с парнем пошла?              Рикетт вздрогнул от такого предположения и ответил с лёгкой раздражительностью:              — Парень? Какой ещё парень? Такой, ради которого она никого не предупредила и просто взяла и ушла? — Энтони сощурил глаза, всем своим видом показывая, что эта мысль ему совсем не по душе.       — Ну, значит, так сильно увлеклась им, что забыла обо всём! — Эпплби недовольно всплеснула руками, — вы забываете, что Гвен — тоже человек. И она не будет сто лет кого‑то ждать! — девушка явно намекала на помрачневшего Энтони, который уже открыл было рот, чтобы ответить, но Лив резко прервала их спор.              — Парень — это последнее, что отвлечёт Гвен от её обязанностей, — твёрдо произнесла она, нахмурившись, — она к ним относится слишком серьёзно.              Её слова повисли в воздухе, и все невольно напряглись. Даже гриффиндорцы почувствовали, как атмосфера стала тяжелее.              Многие невольно вспомнили события прошлого года — мрачные дни, когда стены лазарета Помфри заполняли окаменевшие дети, а по школе бродил Василиск.              «Бред какой‑то», — мысленно возразила себе Лив, чувствуя лёгкое раздражение, — «Гарри ведь точно убил Василиска…»              Она невольно царапнула ногтями кожу под рукавом рубашки, пытаясь унять странное ощущение. Внутри будто копошилось что‑то мерзкое, въедливое — оно скреблось, раздирало изнутри, вызывая желание вытащить это наружу, обнажить, чтобы оно больше не щекотало нервы, не тревожило и не жгло душу.              Лив давно заметила эту странную реакцию своего тела — она возникала всякий раз после тревожных сновидений‑воспоминаний. Раньше они оставляли лишь жар в груди, но теперь к ним прибавилось нечто иное: неприятное ощущение, будто под кожей скользила какая‑то вязкая грязь, а внутри трепетали крылья невидимых мотыльков.              Тьюксбери ненавидела эти ощущения — они вызывали в ней отвращение, заставляли чувствовать себя уязвимой. Но, несмотря на мучительное жжение, она никогда не опускалась до желания разодрать кожу до крови. Она держалась — стискивала зубы и гнала прочь эти мысли, напоминая себе, что слабость — не её выбор.              — А что, если в этом замешан Блэк? — внезапно предположила Макэвой, — он теперь расправляется со всеми, чтобы добраться до Поттера…              От этих слов по коже Лив пробежал ледяной холодок, заставивший её непроизвольно стиснуть зубы.              — Безумная теория, — тут же вмешался Джордж, но Энтони ответил ему серьёзно, без тени улыбки:              — Но Блэк и вправду безумен…              Лив больше не могла слушать эти домыслы. Внутри вспыхнул жар, словно крошечная искра, готовая разгореться в пламя тревоги. Она резко хлопнула в ладони, привлекая внимание, и твёрдо отчеканила:              — Хватит строить безумные предположения, — она взглянула на Седрика Диггори — тот выглядел ещё более встревоженным, чем раньше, и все эти разговоры лишь усиливали его напряжение, — Седрик, сходи к Перси, скажи ему, что Гвен куда‑то пропала. А я попробую поискать её в других местах, где она могла бы оказаться. Деканы сейчас в Хогсмиде, так что не будем их тревожить, пока не поймём, насколько всё серьёзно.              — А мы? — одновременно спросили Энтони и Эпплби, переглянувшись друг с другом.              Лив натянуто улыбнулась и ответила:              — Я не хочу заставлять вас всех участвовать в поисках… — Рикетт уже открыл рот, чтобы возразить, но Лив поспешно добавила, забирая свой сундучок с игрой: — но если кто‑то всё же захочет помочь найти Гвен, я буду искренне благодарна.              — Да, конечно, мы поможем, это ведь не так сложно, — раздался сзади знакомый насмешливый голос. В тот же миг тяжёлый сундучок исчез из её ладони.              Лив обернулась и встретилась с тёплым, ободряющим взглядом Фреда — он подмигнул ей. Она даже не успела удивиться тому, как незаметно он оказался рядом, но от одного его присутствия на душе вдруг стало спокойнее.       — Диггори, — продолжил Фред, — мой брат, скорее всего, дежурит где‑то внизу. Ты найдёшь его там.              Седрик кивнул, на мгновение задержав взгляд на лице Фреда — и на том, как близко тот стоял к Лив. Но парень ничего не сказал, лишь молча направился к выходу из зала вместе с остальными.              Постепенно вокруг закипала жизнь: ребята разбивались на небольшие группы, обсуждая маршруты поисков, уточняя, кто куда пойдёт. Каждый понимал, что время идёт, а Гвендолин всё ещё где‑то там — одна, возможно, в беде.       

***

             Близнецы, как оказалось, не зря вызвались сопровождать Лив. Пока она убирала сундучок и собирала портфель с вещами Гвен — на случай, если что‑то вдруг понадобится, — парни решили показать ей нечто, что, по их словам, могло «сузить круг поисков».              Они укрылись в неприметном углу школьного коридора — здесь, вдали от суеты и любопытных взглядов, Фред достал старый кусок пергамента и развернул его перед Лив. С лёгкой ухмылкой он взмахнул палочкой и произнёс с торжественным пафосом:              — Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость!              Он ткнул палочкой в пергамент, и тот мгновенно ожил: по поверхности побежали яркие цвета, извиваясь, словно живые змейки. Лив удивлённо вскинула бровь, наблюдая за преображением. А когда на пергаменте проступили буквы, она невольно затаила дыхание — словно перед ней открылась дверь в великую тайну.       

«Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост. Поставщики вспомогательных средств для волшебников‑шалунов с гордостью представляют своё новейшее изобретение — Карту мародёров».

      Тьюксбери слегка нахмурилась, осознавая, что подобная вещь не могла попасть к близнецам случайно. Она резко махнула пергаментом и спросила твёрдым, не терпящим лжи голосом:       — Откуда это у вас?       Фред уловил нетерпение в её тоне и самодовольно усмехнулся, склонив голову набок:              — Мисс Жизнь, ты же знаешь, откуда в нашей школе берутся тайные артефакты? Особенно у нас…       — Кого вы обворовали? — прямо спросила Лив.              — Филча, — без запинки ответил Фред.              — Справедливо, — кивнула Лив, мысленно представив ворчливый тон сквиба и его тусклый взгляд, которым он прожигал учеников — будто все его чувства давно вытекли, как вода в грязный таз.              Она подумала, что у Филча эта вещь оказалась не просто так: скорее всего, он либо нашёл её случайно, либо отобрал у кого‑то. Сам колдовать не умел — значит, не смог оценить её истинной ценности. Но как же близнецы сумели её разгадать?              Ответ пришёл почти сразу — от Джорджа, который наблюдал, с какой жадностью Лив изучает карту, скользя взглядом по именам учеников, мелькающим на пергаменте.       — Она сама нам открылась, — пояснил он. Лив недоверчиво вскинула бровь, но Джордж настойчиво повторил: — сама, сама. Мы просто коснулись — и буквы пошли. Видимо, за столько лет она искала руки нужных волшебников.              Девушка добродушно фыркнула, слушая их рассказ. Она внимательно осмотрела карту, но имени Гвен нигде не обнаружила. Значит, либо подруги не было в школе, либо она находилась в Выручай‑комнате — что тоже вполне могло быть, особенно если с ней случилось что‑то непредвиденное и она пожелала скрыться.       — Судя по тому, что это «вспомогательное средство для волшебников‑шалунов», она просто искала новых братьев по разуму, — задумчиво произнесла Лив, махнув пергаментом.       В этот момент на краю карты золотыми буквами высветилось: «Господин Бродяга просит унять занудную черту своей матери далеко в з…». Лив насмешливо фыркнула, искренне восхищаясь изобретательностью тех, кто создал эту карту.              — Филигранная работа, конечно. Моё уважение. Я ещё птенец по сравнению с ними, — она вернула пергамент Фреду и покачала головой, отвечая на его немой вопрос о Гвен, — не пытались узнать, кто они?       — Ноль информации, как обычно, — вздохнул Джордж, пожав плечами, — никто ничего не помнит и не знает. Возможно, этой вещи больше двадцати лет — кто знает? Кроме этих прозвищ от создателей, больше ничего не удалось выяснить.       Фред аккуратно убрал карту во внутренний карман мантии — чтобы позже вернуть её Гарри.              — А что насчёт твоей подруги? — спросил он.              Лив качнула головой, подхватила портфель и вышла из‑за угла следом за близнецами. Её голос прозвучал отстранённо, будто мысли уже унеслись далеко:              — Нет её на карте. Возможно, она скрылась в Выручай‑комнате — и пока не выйдет, её не будет видно. А может, её вообще сейчас нет в замке… Кто знает, что случилось?       — В любом случае нужно продолжать искать, — решительно предложил Фред, — можем поспрашивать, кто видел Гвен сегодня, и составить примерную схему: куда она ходила и в какой момент пропала.              Лив кивнула и благодарно улыбнулась ему:              — Спасибо вам…              Джордж мягко усмехнулся, заметив её тихий голос, и дружески пихнул Лив в бок, словно говоря, что всё будет хорошо. Она вновь выдавила в ответ улыбку — постаралась показать, что всё в порядке.              Но внутри всё сжималось от тревоги. Лив знала, что из‑за своей неуёмной жажды знаний Гвен могла невольно вляпаться в какую‑то беду. А что, если и правда, виноват Блэк? Вдруг Арденн оказалась не в том месте и не в то время? Может, патрули Перси всё‑таки имели смысл?              «Неужели с подругой действительно, что‑то случилось?» — метались мысли, — «как я могла это упустить? Почему не оказалась рядом? Где она сейчас? Что чувствует?»              Лив отчаянно хотела найти Гвен, обнять её, ощутить тепло подруги и понять, что худшие опасения позади, а с остальным они справятся вместе — как всегда справлялись.              Но вместо этого ей предстояло вместе с братьями Уизли и другими учениками школы искать следы подруги, ловить в чужих словах крупицы правды, которые могли привести к ней.              Но, правда, как, оказалось, была совсем близко — и куда более болезненна, чем можно было представить.              Они прошли всего несколько шагов, когда их окликнули. Лив обернулась и увидела, как к ним медленно ковыляет запыхавшаяся Чжоу Чанг — ловец, чья команда ранее одержала безоговорочную победу над Пуффендуем.              Девушка невольно нахмурилась, ведь в памяти ещё жило оглушительное поражение её команды. Но, услышав, что когтевранка зовёт именно её, Лив застыла и, когда Чжоу подошла ближе, спросила:              — Что случилось?       Чжоу вскинула голову, встретилась с ней взглядом — и не сдержала слёз.              — Ты же подруга старосты Пуффендуя? — спросила она.       Лив кивнула, чувствуя, как внутри всё напряглось: она поняла, что Чжоу пришла к ней из‑за Гвен.              — Ты видела её сегодня? — быстро спросила Лив.       Парни рядом слегка нахмурились, но с любопытством наблюдали за когтевранкой. Та закивала часто‑часто, смахивая ладонью слёзы — и это насторожило Лив ещё сильнее.              — Видела, да, я видела… Она мне помогла, а потом они… — Чжоу осеклась на полуслове, замерев в странном пугливом трепете. В её глазах мелькнул неподдельный страх — такой острый и глубокий, что Лив невольно напряглась.       Тьюксбери не успела спросить, что случилось, не успела понять причину этой внезапной паузы — как рядом, словно тёмная тень, проплыла группа из трёх слизеринцев. Во главе, разумеется, шёл Деррек.       Чжоу тут же сжалась, будто пытаясь, стать невидимой, когда его взгляд скользнул по ней. Карие, почти чёрные глаза Деррека медленно переместились с её пугливого лица на Лив — и вспыхнули победным огнём, уловив её внутреннюю тревогу.       — Подружку потеряла? Ну, удачи в поисках, — бросил он насмешливо, небрежно отворачиваясь.              Лив проводила его взглядом, ещё не до конца осознавая смысл сказанного — пока вдруг не почувствовала, как ногти Чжоу впились в её руку. Когтевранка схватила Тьюксбери за запястье, резко привлекая внимание.              Лив повернулась к четверокурснице. Та едва заметно кивнула в сторону удаляющейся компании — быстрое, почти незаметное движение, но оно ударило Лив в под дых, будто весь воздух разом вышибло из груди.              Она поняла. Всё.       Резко высвободив руку, Лив шагнула вперёд. Её голос, громкий и твёрдый, прозвенел в коридоре, заставляя обернуться не только слизеринцев, но и случайных прохожих учеников:       — Где Гвен? Что с ней случилось?       Компания остановилась. Парни медленно полуобернулись, а Деррек, с нарочитой ленью, развернулся лицом к Лив. На губах парня играла лёгкая насмешка, голова чуть склонилась набок — он явно наслаждался моментом, смаковал его, как дорогое вино.              «Мерлин, он безумнее своего дяди», — пронеслось в голове у Лив.              И осознание этого пронзило её, как ледяной клинок. Она вдруг отчётливо вспомнила тот день в суде — много лет назад. Тогда она впервые увидела Уиллиса не как благодетеля, каким он притворялся, а как убийцу своего отца, человека, превратившего её мать в инвалида. Перед глазами всплыл его пустой взгляд, который оживал лишь в те моменты, когда он говорил о приказах Тёмного Лорда. Его улыбка — вежливая, доброжелательная — не достигала глаз, в которых клубился цепкий, пронизывающий холод.              Чистое безумие. И, похоже, в семье Дерреков оно передавалось по наследству — от дяди к племяннику.       Ведь что бы сейчас ни сказал Перегрин, его цель была ясна — причинить ей боль. Уничтожить её волю, сломить дух, заставить её сорваться, превратиться в то самое «чудовище», чтобы скрыть свою собственную тёмную сущность — точно так же, как это делал его дядя.       Это должно было напугать — если бы Тьюксбери не была настолько зла. Но она не отступила, не сделала шаг назад. Даже когда Деррек лениво двинулся к ней, сокращая расстояние между ними.       — Как вовремя ты спохватилась, Тьюксбери-и… Такая из тебя подруга — раз не позаботилась о ней вовремя, — протянул Деррек с издевательским смешком, и этот звук натянул нервы Лив до предела, будто тонкая струна вот‑вот лопнет.              — Что ты с ней сделал?! — выкрикнула она, голос девушки дрожал от ярости, от жгучего желания получить ответ.       Перегрин медленно поднял руки, едва сдерживая смех, явно наслаждаясь её гневом:              — Не переживай. Полукровки с «грязной кровью» не в моём вкусе. Я её не трогал… особо. Просто преподал урок — касаемо родословной. Раз её матери, в силу своего положения, не удалось передать эти знания дочери…              Он опустил руки, небрежным движением залез под мантию и достал из внутреннего кармана разорванную часть колдографию. На ней всё ещё можно было разглядеть лицо симпатичной женщины, несмотря на грязь, что налипла к колдографии — Лив мгновенно узнала в ней мать Гвен.              Девушка инстинктивно потянула руку к снимку, но Деррек тут же отдёрнул руку, покачав головой:              — Ну, уж нет. Я забрал у неё ту часть, от которой твоя подружка так старательно открещивается, пытаясь подражать нам, чистокровным. Возможно, так она почувствует себя… чище, — он усмехнулся, сминая фотографию в ладони, — хотя, сомневаюсь, что это ей поможет.              — Ты настоящий, форменный урод, Деррек, — не выдержал Фред, сжимая кулаки, — если можешь, кого‑то осуждать за чистоту крови…       В его голосе звучала такая искренняя ярость, что Лив на мгновение замерла обернувшись к нему. Ведь все переживали, что на Гвендолин мог выйти Блэк — в поисках Гарри. Но оказалось, что беда пришла совсем с другой стороны: от толпы озлобленных школьников.              И кто знает, что из этого хуже? Особенно если учесть, что Гвен сейчас, где‑то одна — пытается справиться с болью, о которой никто даже не подозревал.              Фред вспомнил, как страдала Джинни, когда про неё ходили мерзкие слухи и насмешки из‑за того проклятия. Он помнил, скольких обидчиков заставил замолчать одним лишь взглядом, скольким в шутливой, но грозной форме дал понять, что с его сестрой так не обращаются.       «И вообще, так ни с кем не обращаются», — пронеслось у него в голове.              — Уизли-и… И снова ты лезешь, куда не просят, — презрительно бросил Деррек, скользнув взглядом по сжатым кулакам Фреда, — любовь к ущербным взыграла?       Он на мгновение задержал взгляд на близнеце, а затем снова повернулся к Лив — та вновь смотрела на него так, будто хотела испепелить одним лишь взглядом. И, странное дело, Деррек почти физически ощутил, как теплеет кожа под этим напором, но не придал этому значения.       — Любовь к тому, чтобы подправить твою ухмылку на лице, — мрачно отозвался Фред, не отводя глаз.              — Поверь, мы лучшие загонщики Хогвартса, — добавил Джордж с холодной усмешкой, — не промахнёмся с этим.              Лив только начала ощущать тёплую волну благодарности к парням, как вдруг Деррек продолжил свою презрительную, почти уничижительную речь:              — Что, Тьюксбери, снова играешь в «даму в беде», раз позволяешь заступаться за себя?       — Да она же пуффендуйка! — вмешался один из дружков Деррека, громко расхохотавшись и на мгновение приковав к себе взгляды окружающих. Польщённый вниманием, он воодушевлённо продолжил:       — Это у них в природе — делать вид, будто они центр всей вселенной! А на деле — при малейшей трудности начинают визжать, плакать и прятаться за чужими спинами. Прямо как её подружка пару часов назад! — он злорадно ухмыльнулся, заметив опасный блеск в глазах Лив, — такая важная была, пока не ткнули носом в её главный недостаток. А оказалась такой жалкой, когда рыдала…              — Хватит! — воскликнула Лив, и голос её прозвучал резко, словно удар хлыста. Злость царапала горло, а гнев рвался наружу, как дикий, неукротимый зверь, готовый разорвать обидчиков на части.       В этот миг, стоявший рядом факел вспыхнул ярким пламенем, хотя вечер ещё не вступил в свои права. Фред вздрогнул, услышав характерный треск разгорающегося огня, и с недоумением уставился на внезапно загоревшийся факел. Он нахмурился, ощущая, что происходит, что‑то странное, ибо воздух вдруг стал душным, хотя всего минуту назад в коридоре чувствовалась лёгкая прохлада.              Лив, не отводя грозного взгляда от Деррека, чётко проговорила:       — Ты ещё ответишь за свои издевательства над Гвен, я тебе обещаю. Но это будет не здесь и не сейчас.              Перегрин насмешливо фыркнул, но Лив не дала ему вставить слово:       — И если ты не знаешь, где сейчас моя подруга, то я не стану тратить на тебя время.              Она резко развернулась и направилась к близнецам и побледневшей Чжоу, которые ждали её чуть поодаль. Фред и Джордж уже собирались последовать за ней — отвести Чжоу в безопасное место и продолжить поиски Гвен — как вдруг случилось то, чего никто не ожидал.       Перегрин, видимо, почувствовав, что Лив вот‑вот ускользнёт вместе с угасающим гневом, совершил то, что лучше было не делать:              — Не здесь и не сейчас?! — язвительно протянул он, — Тьюксбери-и, ты меня расстраиваешь. Разве так поступает дочь, в чьих жилах течёт кровь мракоборца? — он громко рассмеялся, повысив голос: — где твоя борьба? Где месть? Мамочка не заложила в тебе это с первым кормлением? Ах, точно!.. Она ведь и не может теперь!..       «Не может?» — пронеслось в голове у Фреда. Он замер и переглянулся с Джорджем — тот явно не понимал, на что давит Деррек, чего добивается. Хочет, чтобы Лив сорвалась? Чтобы она закричала, расплакалась? Довести ещё одну пуффендуйку до слёз?       Фред инстинктивно сделал шаг вперёд, готовясь вмешаться. Но Лив вдруг остановилась и медленно повернулась к приближавшемуся Перегрину. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак, другой она сжимала ручку потфеля, а дыхание стало чуть чаще — будто она пыталась совладать с бурей эмоций.              — Не… — начала Лив, сжимая портфель, который вдруг стал невыносимо тяжёлым — будто наливался свинцом, оттягивая руку вниз. Дыхание обожгло лёгкие, а воздух вокруг казался раскалённым — даже нос защипало при каждом вдохе.       Она хотела остановить его. Хотела крикнуть: «замолчи!» — чтобы он не смел, говорить о её маме, как пытался это сделать раньше.              Мама — запретная тема. Её семья — запретная тема. Она сама — запретная тема.              «Нет. Нет. Нет», — мысленно повторяла Лив, пытаясь удержать свои эмоции внутри.              Но она оплошала. Позволила эмоциям взять верх — вспыхнула сильнее, чем раньше, и этим только подлила масла в огонь, выведя из себя и Деррека.       Не успела она и слова сказать, как Перегрин, в чьих карих глазах полыхал настоящий костёр безумия и жажды мести, выпалил — резко, беспощадно, словно вынося приговор:              — Ну конечно! Какой из неё мракоборец в инвалидном кресле, правда? Она ведь нуждается в уборке за собой, а не в справедливости! Что может дать женщина на коляске, не правда ли?..              Лив услышала изумлённый вскрик Чжоу, услышала мерзкое хихиканье «шестёрок» Деррека — и эти звуки вдруг стали громче его слов, будто эхом разнеслись по коридору. Вокруг начали появляться случайные свидетели — лишние лица в этой отвратительной пьесе, которую Перегрин разыгрывал ради собственного удовольствия.       И это стало тем самым щелчком — последней каплей, рушившей все барьеры её сдержанности. Больше не было смысла бороться с эмоциями, убегать от конфликта.              Она отпустила себя.              В тот же миг тяжёлый портфель с силой врезался в лицо Перегрина — отбрасывая его назад с громким криком. Откуда в ней взялась такая мощь? Как она смогла так резко и точно нанести удар?       Это были вопросы, которые не нуждались в ответе.              Воздух содрогнулся, словно сам мир замер на мгновение.              — Ах ты… — сдавленно выдохнул Деррек, — лживая с…!              — Разве я не ясно сказала ещё тогда, чтобы ты не смел задевать мою мать?! — почти выкрикнула Лив. Перед глазами всё плыло, а щёки неожиданно стали мокрыми — она даже не заметила, когда по ним прокатились первые слёзы.              А из‑за этой пелены слёз она не сразу заметила, как к ней подскочил один из дружков Перегрина — тот самый, что недавно разглагольствовал о пуффендуйцах. Он явно собирался ответить ей тем же, что и она — замахнулся, но…              …в этот миг рядом оказался Фред. Одним резким движением он оттолкнул парня ногой, впечатав его в стену, и громко выругался на него.              Джордж не отставал, ибо он ловко перехватил второго подскочившего к ней приятеля Деррека, заломив ему руку за спину — тот вскрикнул от боли, захрипел, начав звать на помощь.       Лив едва успела осознать происходящее — в груди вспыхнула жгучая благодарность к близнецам, бросившимся её защищать, хотя она прекрасно понимала, что за это их наверняка ждёт наказание.       Но времени на благодарности не было. Её взгляд метнулся к первому приятелю Перегрина — тот уже приходил в себя, отталкивался от стены, готовясь броситься на Фреда…       На этот раз Тьюксбери сориентировалась быстрее. Она рванула вперёд и налетела на него первой.       Лив обхватила его ладонь — та пульсировала от нестерпимого жара, словно внутри бушевало невидимое пламя. Движения её были инстинктивными, лишёнными раздумий, но, услышав болезненный вскрик юноши, она процедила сквозь стиснутые зубы:              — Это за каждую слезинку Гвен.       Ощущая невероятный прилив физической силы — будто в жилах вместо крови текло горячее пламя — она резко отбросила парня от себя. Он с воем рухнул на пол и вытянул руку вверх, пальцы его дрожали.              Фред, стоявший позади Лив, невольно замер, увидев, что ладонь друга Деррека странно покраснела, словно от ожога — кожа побагровела, местами покрылась волдырями. Даже второй приятель Перегрина, всё ещё удерживаемый Джорджем, застыл в изумлении. С его губ сорвалось тихое, но оглушительное для всей компании:              — Чудовище… Дьявольское отродье Морганы…       Лив вздрогнула, будто эти слова ударили её физически. Но стоило Фреду, поражённому и озадаченному, шагнуть к ней — словно пытаясь понять, что только что произошло и поддержать девушку — как Тьюксбери тут же отстранилась. Она покачала головой, без слов говоря: «не стоит».              Фред нахмурился, ничего не понимая. В воздухе повисла странная духота — жар обволакивал, будто они находились не в каменном коридоре Хогвартса, а в пасти дракона, как любил выражаться Чарли. Эта удушающая температура мешала мыслить ясно. Откуда взялся такой жар? Неужели обычная стычка могла вызвать подобное?              Он всё ещё пытался осмыслить происходящее, но не успел и слова сказать, как вдруг раздался знакомый властный вопль:              — Прекратите немедленно!              «Да у нас уже всё закончилось», — отстранённо подумал Фред, оборачиваясь.       Перед ними показался Перси. Он стремительно шагал вперёд, за ним следовал Седрик — в руках у него был потрёпанный портфель. Оба выглядели запыхавшимися. Видимо, прибежали ещё на первый крик Деррека.       — Что тут происходит?! — возмущённо воскликнул Перси, вставая между конфликтующими сторонами. Его взгляд метнулся к Джорджу, всё ещё удерживающему слизеринца, — Фред! Отпусти его!       — Я Джордж, — спокойно поправил тот, отпуская парня.       Освободившись, слизеринец тут же возмущённо выпалил, указывая на Лив:              — Она… Она накинулась на Деррека! А эти… — он презрительно окинул взглядом братьев Уизли, которые в ответ одарили его фирменными язвительными улыбками, — эти вместе с ней устроили драку!       Перси уже собрался грозно окинуть братьев взглядом, но его прервала Чжоу:              — Неправда! Вы её провоцировали! Оскорбляли! Она лишь защищалась!              Слизеринец метнул на девушку презрительный взгляд, но Седрик выступил вперёд, ободряюще кивнув Чжоу:              — Всё в порядке, мы разберёмся, — спокойно произнёс он, улыбнувшись ей. Но в глазах его читалась тоска — будто он видел куда больше, чем остальные.              Чжоу слегка смутилась под его взглядом, отвела глаза и заправила прядь волос за ухо.              — Дерреку просто не усваиваются уроки жизни, всё как всегда, — буркнул Перси, подходя к лежавшему приятелю Перегрина, что выл, держа руку перед собой.       Староста школы нахмурился, внимательно разглядывая ожог на его руке — след отчётливо напоминал обхват чьих‑то пальцев.       Тем временем Лив, которая до этого момента стояла, словно зачарованная статуя, медленно двинулась в сторону Перегрина. Он всё ещё зажимал нос рукой, тяжело дыша и бросая на неё злобные взгляды.              Лив подняла портфель — теперь он казался непривычно лёгким, почти невесомым. Она заметила на полу коридора возле парня обрывок колдографии с изображением матери Гвен. Девушка бережно подобрала её, невольно встретившись взглядом с Перегрином. В его глазах читалась ядовитая радость, словно он уже праздновал какую‑то тайную победу, а губы беззвучно складывались в очередную гадкую фразу:              — Ты за это ответишь, лживая дрянь, обложившая себя образом святой, — прошипел Деррек, по‑прежнему держась за нос, из которого сочилась кровь после удара портфелем.              Лив лишь мельком взглянула на него. В её взгляде больше не было ни искр гнева, ни бушующей злости, что переполняли её мгновение назад. Напротив, все эмоции будто вытекали из неё, как вода из разбитого кувшина, оставив после себя лишь гнетущую пустоту — холодную, тягучую, давящую на плечи.              Она коротко выдохнула и ответила негромко, но так отчётливо, чтобы каждое слово достигало слуха Перегрина:       — Аккуратнее со словами, Деррек. А иначе мне придётся вспомнить свои старые корни, — её голубые глаза опасно блеснули, в них сверкнула стальная решимость, — и тогда чудовище раскроет пасть пошире, чтобы без остатка поглотить тебя.       Перегрин замер, прищурившись. В её словах он уловил не просто угрозу — предупреждение, осязаемую опасность, что дышала ему в спину. То, что Лив так тщательно скрывала от чужих глаз, теперь проступило наружу, как тень, вырвавшаяся из‑под камня.              Он и раньше это чувствовал — ещё в тот день, когда обжигающе горячий воздух отбросил его на несколько метров с такой силой, что он чудом остался цел. Тогда обошлось лишь перелом руки, но память о том мгновении до сих пор холодила позвоночник.       Бывшая Лестрейндж была опасна — так же, как и вся её родня, ныне томившаяся в Азкабане рядом с его дядей. Перегрин ни на миг не верил, что она не причастна к трагедии своей семьи.              «Она монстр», — пронеслось у него в голове, — «а монстры не знают жалости — даже к тем, кого считают семьёй».       Лив, больше не глядя на Деррека, повернулась к остальным. Она проигнорировала жалостливые взгляды Чжоу и Седрика, ненавидящие — друзей Перегрина, любопытные — близнецов, а также внимательный, изучающий взор Перси, который явно понимал, что здесь произошло, но предпочёл промолчать.              Девушка не хотела сейчас ни в чём разбираться. Если виновата — ответит за свой проступок. Но позже. Сначала она найдёт Гвен. Именно мысль о подруге сейчас держала её на плаву, не давая эмоциям вырваться наружу и испепелить остатки самообладания.              Глубоко вздохнув, Лив заметила в руке Седрика потрёпанный портфель Гвендолин — рваный, помятый, будто побывал в чьей‑то грубой хватке. Сердце сжалось от острой боли того, как она представила, каково было Арденн в тот момент, и осознала, что её тогда не было рядом.       — Где нашли? — спросила Лив спокойно, без тени лишних эмоций, хотя голос хрипел, будто она его сорвала.              — На улице, — ответил Перси вместо Седрика, который хотел, было заговорить. Диггори с тревогой смотрел на Лив: её покрасневшие глаза и потускневший взгляд ясно говорили, что в его отсутствие с девушкой произошло что‑то по‑настоящему болезненное, — кажется, в стороне теплиц Спраут. Мы там всё обошли, но… Её не было.              — Там дальше ещё профессор Хагрид находится, — вмешался Фред, глядя в напряжённую спину Лив, которой явно не терпелось остаться одной, — туда вы не заходили?              — Точно! — Седрик слегка нахмурился и покачал головой, укоряя себя за оплошность, — нас отвлекли. Подошли две второкурсницы, сказали, что Гвен в этом коридоре обронила колдографию и очень быстро ушла — даже не услышала, как девчонки её звали. Мы решили тут осмотреться…              — …И наткнулись на нас, — закончила Лив, тяжело выдохнув. Теперь она, наконец, поняла, где может быть Гвен. Девушка бросила взгляд на Перси — старосту, от которого сейчас зависело многое — и твёрдо спросила: — могу ли я уйти? Все положенные наказания я приму и исполню, но сейчас я должна убедиться, что с Гвен всё в порядке.       Перси, к удивлению братьев — ведь обычно он ни к кому не проявлял снисхождения — молча кивнул в ответ. Затем бросил слегка раздражённый взгляд на поднимавшегося на ноги Деррека и сухо произнёс, скрестив руки на груди:              — Дальнейшие наказания будут зависеть не от меня, а от вашего декана. Я передам ей всю ситуацию.              Лив благодарно кивнула и, прежде чем уйти, тихо поблагодарила Седрика за обещание отнести портфель подруги в их комнату. А затем, не теряя ни секунды, бросилась на улицу.              Она выскочила наружу без тёплого пальто — тревога за Гвен гнала вперёд, не оставляя места заботам о собственном комфорте. В груди бурлила остывшая, но всё ещё горячая злость, напоминавшая о случившемся сегодня. И ещё тоже желание, что, вероятно, гнало прочь и её подругу — скрыться, исчезнуть, чтобы рой шепотков и любопытных взглядов проскользнул мимо и исчез.              Лив отчётливо понимала, что ответственности ей в будущем не избежать. Но сейчас это казалось чем‑то далёким, почти нереальным. Главное — узнать, что с Гвен.              А о том, что произошло сегодня, она подумает потом. Но не сейчас. Определённо, нет.       Лив быстро добралась до хижины Хагрида. Перед ней предстал внушительный силуэт профессора по уходу за магическими существами — мужчина раза в два выше и, пожалуй, в пять раз шире обычного человека. Он хлопотал возле дома, перетаскивая охапку дров. Длинные лохмы густых чёрных волос и косматая борода, почти полностью скрывавшая лицо, не оставляли сомнений, что это и был Рубеус Хагрид.              — Профессор Хагрид! — выдохнула Лив, тяжело дыша и стараясь привлечь его внимание, — вы не видели тут одну девушку с чёрными волосами? Она не проходила мимо? Или, может, заходила к вам?       — О, привет! — добродушно отозвался профессор, кивая. Его карие глаза, в которых мелькнула лёгкая тревога, внимательно оглядели запыхавшуюся ученицу, — да… Да, тут у меня девочка… Подруга твоя?       Лив поспешно кивнула.       — Она шла в вашей тоненькой школьной форме, голову опустила… Я подошёл, а у неё глаза красные, носом шмыгает. Ну, я и оставил её у себя, — Хагрид указал на хижину и, заметив, что Лив тоже едва ли теплее одета, добавил, показав на неё пальцем: — а ты? Тоже, похоже, далеко от подруги не ушла?       Тьюксбери махнула рукой и направилась к двери:       — Я в порядке. Просто не было времени утеплиться. Мы с ног сбились её искать. Боялись, что Блэк…       — Ох! — громко воскликнул Хагрид, качая головой, — он был бы полным мерзавцем, если бы начал перерезать тут детей, словно нерадивых щенков! — Рубеус коснулся груди и добавил ещё пару нелицеприятных эпитетов, хотя и осознавал, что перед ним ученица. Но, когда Лив уже потянулась к двери, он заговорил снова: — это… это хорошо, что ты тут… Может, хоть поесть её заставишь. А то бедняжка совсем не двигается… Даже не говорит, не ест… Бедная… Что же её так расстроило?              «Что её расстроило, больше не тронет», — мысленно повторила Лив, на мгновение вспомнив взгляд того слизеринца, которому она обожгла руку. Его боль, его растерянность — всё это должно было послужить ему предостережением.              Друзья Деррека теперь точно поостерегутся трогать Гвен. Боль умеет отрезвлять и отпугивать — пусть ненадолго, но и этого может хватить.              Лив кивнула и толкнула дверь хижины. Внутри царил особый запах — затхлый, с примесью чего‑то незнакомого, но явно магического. Помещение было заставлено всевозможными вещами: пучками сушёных трав, странными инструментами, клетками с мелкими существами.              В углу, на старом кресле, сидела Гвен. Она поджала под себя ноги и невидяще смотрела в пол, полностью погрузившись в свои мысли. Внешне она выглядела почти нормально — лишь тёмные тени под глазами выдавали, сколько боли она пережила, пока её никто не видел.              Боль не отпускала её — словно змея, обвившая сердце, она не давала ране затянуться, терзала изнутри.              Лив поджала губы. На мгновение гнев, который она уже было, загнала на самое дно души, снова ударил по вискам. Да, она заступилась за подругу, но злость всё ещё жила в ней — напоминала, сколько всего она могла бы сделать, если бы…              Девушка зажмурилась, усилием воли отбрасывая эти чувства. Она бросилась к Гвен. Подруга подняла взгляд — серые глаза, прежде казавшиеся безучастными, дрогнули, словно рябь прошла по спокойной воде. В них мелькнул отголосок чувств, и хриплый голос едва слышно произнёс:              — Лив…       Не говоря ни слова, Тьюксбери обхватила подругу за плечи и крепко прижала к себе. Она позволила Гвен жадно впитывать тепло, которое каким‑то чудом сохранилось в ней после пробежки от замка до хижины Хагрида в зимний холод.              Лив ощутила, как подруга уткнулась в её плечо, и поняла, что та маска спокойствия, которую Гвен так старательно держала, вот‑вот рассыплется. Но это не пугало Тьюксбери. Она нежно гладила Арденн по плечам, прерывая её бормотание о том, какая она «идиотка», и тихо, настойчиво повторяла:       — Не переживай, всё забудется, всё растворится, как этот день, как твоя боль… Я обещаю.       Гвен содрогнулась, нос предупреждающе шмыгнул — маска дала трещину, и наружу вырвались слёзы. Лив продолжала утешать её, чувствуя, как собственная боль уходит вместе с этими слезами, вместе с эмоциями, которые подруга, наконец, позволила себе показать.       Ведь, как она услышала однажды от отца — «не будет траура, ни плача, ни боли, потому что прежние вещи исчезли».              И этот бесконечно длинный, ужасный день тоже обязательно исчезнет.

***

             — Минус десять очков Пуффендую за нарушение комендантского часа.       Лив даже не вздрогнула. Она сидела на каменной периле балюстрады открытого коридора Хогвартса, ведущего на улицу, и смотрела вдаль — туда, где зимний пейзаж раскинулся во всей своей холодной красоте: снег плотно укрывал землю, а морозный воздух вырывался из-за рта лёгким облачком пара.              Сначала она услышала размеренные, отточенные шаги — будто кто‑то чеканил каждый шаг, следуя нерушимому порядку. Затем прозвучал голос — знакомый, но сейчас в нём звенели властные нотки.              Девушка промолчала, плотнее кутаясь в плед. Ей было куда приятнее находиться здесь, в объятиях зимнего вечера, чем в душной девичьей комнате, пропитанной отчаянием, болью и слезами подруги. Гвен долго не могла успокоиться — корила то слизеринцев, то саму себя. Тамсин с Макэвой утешали её, как могли, пока она, наконец, не уснула прямо на кровати, даже не успев переодеться. Сегодня ей было не до этого.              Лив нахмурилась, когда шаги стали ближе, а чужие руки упёрлись в перилу с противоположной стороны. Она перевела взгляд и увидела знакомую копну рыжих волос — но не небрежно растрёпанных, как у Фреда и Джорджа, а аккуратно уложенных. И глаза у парня были не озорно‑голубые, а строго‑карие, в которых читался вопрос и едва заметное недовольство её молчанием.       — Мне придётся оштрафовать твой факультет ещё на пять очков, если не скажешь, какая нелёгкая заставила тебя нарушить правила и оказаться здесь после отбоя, — произнёс он твёрдо.              Перси. Конечно. Кто ещё мог бы так ответственно относиться к своим обязанностям? Кто ещё стал бы совершать обход по второму и третьему разу, выискивая малейшее нарушение?              Её старый друг детства. Старший брат близнецов. Настоящий кошмар для школы, полной шалостей и непослушания. Но Лив всегда относилась к нему теплее, чем остальные — без раздражения, без желания перехитрить. Сейчас она и вовсе не собиралась разыгрывать спектакль перед старостой (как делала это в прошлый раз, чтобы защитить близнецов).              Она лишь хмыкнула, с лёгкой язвительностью ответив:       — Ты уже и так снял за сегодня с нас пятнадцать очков. Можешь поднять свой рекорд до тридцати.       Лив склонила голову, на мгновение, поймав вспыхнувшую вину в глазах Перси. Он отозвался глухо, но упрямо:       — Если что, с Деррека и его друзей я тоже снял пятнадцать. Это максимум очков, который я могу снять за раз. Не я это придумывал. Остальные наказания — во власти деканов.              Девушка махнула рукой, на секунду вытащив её из‑под пледа, и лениво протянула:       — В курсе. Профессор Спраут сказала, что поговорит со мной и Гвен завтра после завтрака.       Лив вспомнила, что эти слова ей передал Седрик, встретивший их с Гвен, когда они уже поздно вечером вернулись от Хагрида. Девушки возвращались в замок, держа с обеих сторон, подаренное профессором пальто, которое прилично давило им на спины, пока они шли обратно. В памяти всплыл спокойный взгляд Диггори при встрече с ними и его едва заметную улыбку — будто он хотел хоть как-то смягчить тяжесть пережитого.       Девушка понимала, что Диггори с Перси, наверняка, передали обо всем произошедшим деканам. Теперь профессора будут разбираться в случившемся — взвешивать, оценивать, решать, кто и в какой мере виноват.              Но Лив точно знала, что наказание её настигнет. За разбитый нос Деррека, за обожжённую ладонь его приятеля — за всё это придётся отвечать. Если бы кто‑то спросил, жалеет ли она о содеянном, то наткнулся бы на твёрдый, непреклонный ответ.              Нет. Ни капли.       Перси тяжело вздохнул. К удивлению Лив, он не стал грозить очередным штрафом в виде очков для факультета. Вместо этого староста присел рядом с ней на каменную перилу, невольно повторяя её позу. Взгляд его скользил от старой подруги к заснеженной улице и обратно.              — Сомневаюсь, что Деррек так просто оставит это, — произнёс он негромко, — судя по его поведению, он именно этого и добивался — твоей реакции. Хотел, чтобы всё произошло на глазах у зрителей. Чтобы ты сорвалась.              Лив остановила взгляд на нём. Она набрала в грудь воздуха, задержала дыхание на мгновение, а затем выпустила его с тихим, почти неслышным звуком — словно выдохнула всю накопившуюся тяжесть. Отстранённо, но твёрдо она ответила:              — Пусть. Это была последняя капля, которую я смогла бы вынести за последние пять лет его провокации и оскорблений              Она откинулась назад, прислонившись затылком к массивному столбу, служившему опорой для балюстрады. Камень был холодным, но это ощущение лишь помогло ей сосредоточиться, вернуть себе ясность мысли.              Перси проследил за её движением взглядом. Впервые за долгие годы он увидел в ней ту самую девчонку, с которой дружил когда‑то. Перед ним, конечно, была Лив — с её упрямым характером, но с какой-то особенной манерой держать себя, будто вокруг неё существовала невидимая граница (как было когда-то давно). Он вспомнил, какими были её голубые глаза тогда, словно гладкая гладь тихой речки — спокойная, ровная, ничего не отражающая. Но теперь он знал, что за этим спокойствием скрывалась сила, способная прорваться наружу, когда терпение иссякнет.

— Я снова победил, Лив. Хочешь, расскажу тебе, где ты ошиблась?...

      

— А в этой главе к учебнику по «Истории магии», написано о том, что...

             Он терялся рядом с ней, много говорил, вечно что‑то читал девочке, которая лишь изредка поддерживала диалог. Её мысли, словно нити, неизменно цеплялись за образ женщины в инвалидном кресле — матери, чья судьба отпечаталась в душе Ливелии неизгладимым следом.       Перси порой казалось, что она и вовсе не слушает его. Но стоило ему поднять голову — и он вновь сталкивался с её пронзительным взглядом. И в этом была её особенность.              Выросший в шумной семье, где вечно стоял гул, где каждый старался перекричать другого, чтобы быть услышанным, Перси не нуждался в громких словах рядом с Лив. Она слышала его всегда — даже когда молчала, сдерживаясь, будто внутри неё шла какая‑то невидимая борьба.       Долгое время Перси не понимал, в чём тут дело. Пока не случился тот суд. Пока не произошло нападение на Перегрина Деррека. Тогда Уизли ещё не видел силу Лив воочию, но начал догадываться, что она далеко не так проста, как кажется. Он замечал странные вещи после той ситуации в виде того, что в доме подруги стали появляться новые вазы и менялась посуда. Лив стала нервной, сторонилась прикосновений, не позволяла к себе приближаться.              А Марсель Тьюксбери ходил тогда с перевязанными ладонями…       Теперь Перси понимал почему.       Но даже это не отменяло детской благодарности, которую он испытывал к девушке. К тому, что она, когда‑то была его другом — тем, кто действительно слышал и слушал. Позволяла ему испытывать первые мальчишеские грёзы, когда он дарил ей шоколадных лягушек, мягких мишек и с трепетом ждал её улыбки. А потом тоска сжимала его сердце, когда Марсель Тьюксбери перевёз девочку с матерью в другое место, и их дружба оборвалась — тихо, в письмах, где страх показаться навязчивым заставил Перси замолчать.              Дружба распалась легко, будто держалась на тоненькой ниточке. Флёр первых чувств унёс с собой учебный год в Хогвартсе — тогда Перси с головой погрузился в учёбу, пытаясь найти опору в знаниях и правилах.       И всё же… Между ними сохранилось что‑то от старого приятельства. Что‑то, что позволяло вот так сидеть ночью, ощущать лёгкий холодок, проникающий с улицы, и просто разговаривать. Задавать вопросы, в надежде получить хоть каплю ответа.              — Мне рассказали, что там случилось, — начал Перси, — но я, в принципе, и так это понял по разбитому носу Деррека, — Лив коротко усмехнулась, но тут же замолкла, ожидая продолжения, — ты всегда остерегалась говорить о судьбе своей матери, хотя в этом нет ничего постыдного. Она — герой магической войны. Некоторым достаётся судьба куда хуже…              — Да, как, например, моему родному отцу досталась судьба быть разорванным на части, — строго осадила его Лив. Её глаза, прежде напоминавшие детские безучастные омуты, теперь остро скользнули по лицу Перси. На мгновение ему показалось, что в них вспыхнуло раздражение, но губы девушки тут же исказила кривая улыбка — маска, надёжно спрятавшая любые эмоции, — думаешь, я стесняюсь своей матери? Это не так.       Она стиснула пальцами край пледа, словно пытаясь найти в этом движении опору, и тяжело вздохнула.              — Дело не в стыде и не в стеснении. Это… Это болезненная глава истории — не только моей, но и моей матери. Да, я в целом привыкла к тому, как она выглядит, но она сама… Ей было тяжело тогда. И бывает тяжело до сих пор, — Лив прикрыла глаза, сглотнула ком в горле, — мне больно… что я никак не могу ей помочь справиться с этим. Не могу избавить её от боли. И когда кто‑то касается этой темы, я злюсь. Так же, как и ты, Уизли, злишься, когда оскорбляют твою семью…              Перси прикусил язык, ошеломлённый откровенностью Лив. Теперь он понял причину её вспышки, причину, по которой она так сорвалась. Мама. Мама была для Лив той самой пятой из древних мифов — священной, неприкосновенной.       Это стало ясно ещё в детстве. Тогда Лив, даже кое-как увлечённая игрой с Перси или его рассказами, мгновенно отвлекалась, стоило Агнесс чуть покачнуться в инвалидном кресле — даже если рядом находилась заботливая Молли. Они с матерью были вдвоём против всего мира, цеплялись друг за друга, как за последнюю соломинку. И эта глубокая, наболевшая привязанность всё ещё жила в душе девушки — именно она позволила Дерреку так ловко надавить на болевую точку и вывести Лив из себя сегодня.       — Твоя мама ни в чём не обвиняет тебя, — тихо произнёс Перси. Слова казались банальными, самыми очевидными из всех возможных, но Лив открыла глаза и коротко кивнула:              — Знаю. Но мне бы хотелось, чтобы её не терзала никакая боль. Думаю, желание видеть родителей счастливыми — оно естественно, да?       Перси кивнул, на мгновение, мысленно перенёсшись к своей семье. Его родители были счастливы — жили так, как хотели, не обращая внимания на чужие насмешки и ту самую нищету, что порой стучалась в их двери. Он задумался: а как ещё они могли бы стать счастливее? Может, если бы Билл порадовал их внуком?..              — Наверное, — отстранённо пробормотал Перси, обрывая свои размышления.              В этот момент Лив неожиданно заговорила снова:              — Хотя знаешь, мой отец иногда говорил мне: «кого любит Господь, того наказывает и благоволит к тому, как отец к сыну своему», — она поудобнее устроилась на периле, наблюдая за растерянным выражением лица Перси, — он утверждал, что эти испытания воспитывают, делают сильнее, лучше, душевнее…       Лив изогнула бровь, заметив, как в глазах Перси вспыхнул живой интерес — он явно был несколько удивлён.       — Не думал я, что мистер Тьюксбери увлекается чем‑то подобным, — произнёс он, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное.              Лив лениво фыркнула, слушая его слова, и покачала головой:       — Папа много чем увлекается. В Шармаботане, например, библейские тексты рассматривают с магической точки зрения. А здесь их считают чем‑то вроде излияний сквибов, лишённых магического дара, для маггловского мира.              Перси уважительно кивнул, задумчиво глядя на подругу. На короткое мгновение между ними повисла тишина. Говорить особо было не о чём — их связывало лишь прошлое да возникший сейчас конфликт с Дерреком, который мог снова обернуться неприятностями для Лив.       Спустя пару минут Тьюксбери неожиданно подняла взгляд и спросила, чем немало удивила Перси:       — Как… там близнецы?              Неужели она и правда подружилась с ними? С этими ходячими любителями хаоса, чьи проделки гремели на весь Хогвартс, а улыбки обещали очередную каверзу ещё до того, как они успевали открыть рот?              Хотя, если присмотреться, от старой Лив осталась лишь скрытая сталь — она прорывалась наружу лишь в те мгновения, когда что‑то глубоко тревожило душу девушки. В остальное время она словно преображалась, ведь теперь девушка была куда более беззаботна, весела и активна — как яркая искорка, что, то вспыхивает озорным смехом, то рассыпается огоньками шаловливых взглядов.              — Хорошо, — с небольшой запинкой ответил Уизли, вспоминая встревоженные вопросы братьев и тот тревожный блеск в глазах одного из них. Это так напоминало его собственные волнения в далёком детстве, — Спрашивали о тебе, получили взбучку — всё, как всегда.       Лив качнула головой:       — Они не были виноваты в той ситуации. Это я спровоцировала драку.              — Ты же знаешь, что это не совсем так, — мягко возразил Перси.              Девушка коротко усмехнулась:              — Ну, я с удовольствием её начала, скажем, так.       Она осторожно спустилась с перил, придерживая плед на плечах — тот всё ещё хранил тепло, дарил ощущение защищённости. Перси невольно повторил её движение и решил проводить старую подругу, ведь лучше подстраховать, чтобы она не вляпалась в новую беду.              Они молча двинулись по коридорам Хогвартса. Каждый погрузился в свои мысли, но оба ощущали, как между ними проскользнуло что‑то едва уловимое — словно лёгкое дуновение ветерка, напомнившее о детстве.              Да, они никогда не были по‑настоящему близки, но между ними всегда существовала негласная договорённость, которую они хранили все эти годы.               «Каждый поддержит другого. Каждый не будет осуждать», — так звучала их детская клятва, хрупкая, но прочная, как тонкий лёд, выдерживающий вес шагов.              Перси никогда не осуждал Лив за то, что она предпочла быть ярким лучом света — полной энергии, искрящейся жаждой великих свершений. В этом и была её истинная сущность: светлая, живая, полная надежд, пусть порой ей и было невероятно сложно оставаться такой доброй и понимающей. Как сегодня, когда терпение, наконец, лопнуло.              И Тьюксбери, в свою очередь, никогда не смеялась над ним, даже когда он с важным видом проходил мимо. Она не отмахивалась (не считая сегодняшнего случая) и всегда внимательно выслушивала его замечания.              Если взглянуть на это под другим углом, то их дружба не умерла — она просто стала тише, незаметнее, но всё ещё жила где‑то в глубине.              А раз так, то и это ночное нарушение останется секретом.              Ведь Перси так и не нажал на значок старосты, чтобы с факультета Пуффендуя сняли очки.