Конфузы Наоми

День прошел в странном, сюрреалистичном ритме. Юми обращалась с Наоми как с живой куклой, полностью игнорируя ее волю. Она кормила ее с ложечки детским пюре, наливая сок в поильник-непроливайку. Заставляла ползать по полу на четвереньках, чтобы «размять ручки и ножки». И постоянно, постоянно трогала ее за подгузник, проверяя, не мокрый ли он, с видом опытной няньки, сопровождая каждое действие ехидными комментариями. — Ой, какой пухлый попчик! Прямо как у настоящего грудничка! —Ну-ка, покажи сестренке, как ты умеешь агукать? —Будешь себя хорошо вести — может, и на горшок посажу. Хотя… вряд ли ты уже до него доросла. Наоми покорно выполняла все, ее мягкий характер и сломленная воля не позволяли ей сопротивляться. Каждое унижение заставляло ее внутренне сжиматься, но где-то в глубине, под слоем стыда, шевелилось что-то еще — странное ощущение безопасности от полного отсутствия Вечером, после того как Наоми, покорно выпив очередную бутылку сока, наполнила подгузник, Юми привела ее в комнату. Лицо кузины сияло от предвкушения. — Ну что, малышка, пора наказывать непослушных девочек, которые не могут дойти до горшка, — объявила она, усаживаясь на кровать и грубо укладывая Наоми себе на колени. Мокрый подгузник оказался на самом виду. Юми не просто шлепала ее. Она пародировала мать, но с жестокой, издевательской театральностью. Шлепок! —Это за мокрую постель! Шлепок! —А это — за испорченный диван! Шлепок! —А это — просто потому, что у тебя такая шлепательная попка! Наоми рыдала, но не столько от боли, сколько от беспомощности и позора. Юми наслаждалась каждой секундой, каждым ее содроганием. Когда шлепки закончились, Юми поставила Наоми на ноги. Ее глаза блестели безумием. —Но это еще не все, писающая принцесса. Нужно сделать тебе чистую попку. Очень чистую. Она достала из-под кровати небольшую резиновую грушу для клизм. Наоми отшатнулась в ужасе, но Юми схватила ее за руку с steely-силой. — Не рыпайся! Ложись! Она застелила кровать клеенкой, уложила Наоми на спину и без лишних слов, с жестокой эффективностью, провела процедуру. Холодный наконечник, чувство наполнения и растяжения, невыносимый позыв, который нельзя было удовлетворить… Наоми зажмурилась, пытаясь сбежать в себя, но Юми неотрывно наблюдала за ней, смотря в ее глаза. — Держи, держи, малышка, — шептала она, — сейчас будет чисто-чисто. Когда мучительное ожидание достигло пика, Юми разрешила ей опорожниться. Это было последнее, что оставалось от ее достоинства. После всего Юми с торжествующим видом одела на нее новый подгузник — самый толстый и впитывающий из тех, что были. Он был огромным и невероятно объемным между ног. — Ну вот, теперь ты идеальная, — прошептала Юми, похлопывая по толстой пачке. И тут случилось неожиданное. Наоми, измученная, униженная до самого дна, почувствовала… волну тепла. Не от позора, а откуда-то изнутри. Это было странное, щемящее, физическое ощущение, которое разлилось по всему телу, согревая его. Ее дыхание перехватило. Это было похоже на вспышку, на молнию, пронзившую все ее существо. Стыд никуда не делся, но к нему примешалось что-то новое, пугающее и… приятное. Чувство полной принадлежности, абсолютной предопределенности. Она больше не должна была бороться. Она могла просто быть. Быть тем, кем ее считали — беспомощным младенцем. Она не смотрела на Юми. Она смотрела в потолок, чувствуя, как тяжелый, толстый подгузник давит на ее кожу, и понимая, что этот день унижений пробудил в ней что-то, чего она никогда не знала. Что-то, в чем было стыдно признаться даже самой себе. И этот внутренний конфликт был страшнее любого наказания.