Фруктовый поединок с послевкусием. Во Вселенной, где нет стекла.

Тишина душевой накрыла тяжелым влажным одеялом. Я привалился к прохладной стене, давая уставшим мышцам расслабиться после зала. Машинально включил душ. Хлынуло тепло. Глаза сами закрылись от умиротворения. И тут же открылись. В проёме между кабинками, прислонившись к тумбе с раковиной, скрестив руки на груди, стоял он. Стоял с торжеством, словно ждал этого момента всю жизнь. На его лице играла та самая, нарочито-ублюдочная, надменная ухмылка, за которой прятался чистейший азарт. Вид, обычно предвещавший такие салюты, что у меня, разморенного и расслабленного, внутри всё ёкнуло и резко сжалось в тугой, знакомый комок. — Эй, ты что тут делаешь? — выдохнул я, чувствуя, как голос срывается на шипящий шёпот. По спине пробежали мурашки — наполовину от предвкушения, наполовину от паники. — Тебя жду, что же ещё, — его ухмылка стала шире, откровеннее. Он сделал ленивый шаг вперёд, и тусклый свет лампы высветил мокрые пряди на его лбу. — Пришлось зайти заранее. Кто виноват, что ты никого не пропускаешь в душ, пока сам не отмоешься с тренировки. Скала. Это была его схема. Всегда схема. Хитрый план тайного захвата у всех на виду. Он всё ещё стоял, скрестив руки, но его взгляд уже скользил по моему телу, медленный, тягучий, тёмный и густой, как мёд. Я стиснул зубы, чувствуя, как от одного этого взгляда штаны начинает распирать дикий, немедленный стояк. Стыдно. И чертовски возбуждающе. — Ты думаешь, никто не заметит? — прошипел я, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Нас просекут через минуту. Волк молча, с грацией хищника, дотянулся до раковины и быстро выкрутил кран до упора. Вода с грохотом ударила в эмалированную чашу, поднимая в воздух облако брызг и пара. — Ты не веришь в мои способности ведения тайных игр? — его голос пробивался сквозь шум воды, обволакивая меня иронией и обещанием. — Все думают, я у Рыжего. Он сделал ещё шаг, и вот уже всё тесное пространство вокруг меня заполнилось его запахом — еловой хвоей, дымом и чем-то острым, только его собственным. — Полная спальня народу, какой нахрен Ры… — я не успел закончить. Волк рухнул передо мной на колени. Стремительно и беззвучно. — Падение императора, — хмыкнул он себе под нос, и его пальцы впились в пояс моих штанов. Видеть его опущенные ресницы, разгорячённое, помешанное от похоти лицо так близко к моему напрягшемуся члену было невыносимо стыдно и блаженно. Горячая вода из душа хлестала мне за спину, а ледяная из раковины оглушала своим рёвом. В висках стучало. Он взял меня в кулак — твёрдый, влажный от брызг — и несколько раз медленно, упоённо провёл снизу вверх. Я закинул голову, упёршись затылком в кафель, и застонал. Захлёстываемый волнами сумасшедшего кайфа, я тонул в этом огне и в этом леденящем шуме. А потом его губы обожгли меня. Горячий, мягкий язык скользнул по самой чувствительной точке, и у меня перед глазами грянули чёрные, искрящиеся вспышки. Я вцепился пальцами в его мокрые волосы на затылке, притягивая его голову к себе, глубже, чувствуя, как внутри бьют нарастающие тугие волны. Я кончил. Мгновенно и содрогаясь, словно взорвался изнутри. Волк отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Потом поднял на меня взгляд — распалённый, торжествующий, настолько самодовольный, словно это он только что получил невероятное удовольствие. И передо мной тут же замелькали картины. Одна хлеще другой. Яркие, пошлые, невероятные. Я понял. Понял, что сделаю для него всё. Что угодно. Я был заражён. Этот вирус сводил с ума. Хаос. Хаос и сладкий, сладкий разврат. Он поднялся, ловко пригладил влажную чёлку. Вид у него был, словно ему надавали пощёчин — губы горят, на скулах и висках алые пятна. Но в глазах — чистая победа. — Быстро в душ, — скомандовал он, и в его голосе снова зазвенел стальной стратег. — Зайдёшь в спальню, устроишь скандал. Я, мол, отдал Рыжему твои диски. Будешь их шумно и громко искать. — Ты сдурел?! — рыкнул я, срывая с себя насквозь промокшие штаны и шагая под струи душа. И резко повернулся к нему спиной, чтобы не видеть, с каким выражением лица он меня разглядывает. Чтобы не видеть этого взгляда — совсем шального. Моего.