Фруктовый поединок с послевкусием. Во Вселенной, где нет стекла.

Каменный уступ. Море. Я прыгаю, лечу. И адские, предательские позвонки, которые напоминают о себе огненной иглой. Вот же тварь. Если бы не они — я бы прыгал снова и снова, пока не стемнело, пока не свело бы все мышцы от соли и усталости. Пружинистое напряжение в ногах. Несколько блаженных секунд в полёте — между густо синим и голубым. Я стоял на краю, мокрыми ступнями упираясь в колкий камень, ветер плевал мне в лицо солёной пеной… «Познание красоты — это поединок, в котором художник кричит от ужаса, прежде чем быть побеждённым!» Как же ты прав, старина Шарль*. Я и есть тот самый одержимый художник. А моё полотно — это бездна. С нашего убогого и обветшалого пляжа мигает вспышка. Ещё одна. Какой-то придурок с фотоаппаратом ловит момент. Застывшее время. Картина импрессиониста: «Гений места. Суицидальный Ван Гог. Аквамарин и антрацит на фоне кривого санатория». Вот только я ни хрена не суицидальный. Я — живой. Слишком живой для всей этой ебаной в глаза красоты. Я отталкиваюсь от камня. Мгновение полёта — и глубокая синева принимает меня в объятия. Тёплые, немного сдавливающие. Соль заливает глаза и ноздри, выжигает до слез. Я делаю гребок, приближая себя к мерцающему, ускользающему дну. Этот тайный мир — непроявленный негатив неба. Здесь тишина. Здесь невесомость расслабляет сжатые в вечный узел мышцы спины, и мне кажется, я почти цельный. Почти настоящий. Зов моего Леса, моих предгорий почти не достигает сквозь толщу воды. «К Тебе, к Тебе взываю я из бездны...» К кому? К этой синеве? К этому забвению? К его нордической неукротимой глубине, в которую так сладко нырять. Я хватаю со дна белесый, гладкий, промытый до скрипа камень — сувенир с того света. Белый. Как его льды. Как его тишина. Резкий рывок к поверхности, к чёрту спину. Тонкая плёнка иного мира лопается у меня над самым лицом. Я хватаю воздух, и лёгкие рвёт и обжигает, как самогон в горле. Затем — несколько взмахов к берегу, и я, обессиленный, выползаю на каменистую ладонь своего уступа. Лёжа пластом, прибитый к камню знакомым спазмом, я выжигаю боль солнцем и сплёвываю соль на твёрдь, припорошенную песком. — Долго ещё будешь пробовать потопиться? На меня надвигается тень. Поворачиваю голову. Он стоит надо мной — ещё одна скала, ещё одно синее море, тёмнеющее в глазах. Я только что был в тебе. Нырнул до дна. Твоё море — не северное, оно тёплое, мощное. Твой мир. Но я не смог там остаться. Иначе бы задохнулся. — Я не такой псих, как ты привык считать, — скалясь, выплёвываю я остатки соли. Голос хрипит. — Конечно, — он качает головой, и в этом «конечно» слышится вся вселенская задолбанность человека, который добровольно приковал себя к стихийному бедствию. — Но больше не прыгай, ладно? Он кладёт горячую, сухую руку мне на спину, чуть ниже лопаток. И мне кажется, что боль — та самая, вечная, знакомая — прячется под его пальцами, утекает, как в морской воде. «Кто хочет сочетать огонь с холодной тенью...» Вот он я. Огонь. А он — моя холодная тень, без которой я сам себя спалю дотла. Он не спасает. Он просто присутствует. И в этом – его главная и безмолвная победа надо мной. P.s. Уже открыт цикл ГОЛОС ВОЛКА. В профиле смотрите Драбблы, которые подсвечивают сюжет «Рыцаря» с иного чумового ракурса и выдают некоторое спрятанные моменты. #Каким я слышу голос Волка. Идеалист, притворяющийся циником. Начитанный ублюдок. Порой его острый ум обращается против него. И тогда Волка настигают приступы острой рефлексии, после которых он прикрывает уязвимость литературными цитатами, как щитом. Он и видит абсурдность творимого им мира жестокой власти, и сам же верит в него. Его коронные мысленные фразы: «Какая дикая уморительная пошлятина», «Оркестр, блядь, туш!» «Сладкий абсурд. Идеально!» Язвительный Бодлер, Уайльд и Шекспир.