Тени старой школы

Глава 22 — Без него не могу Коридоры встретили её пустотой. Только эхо шагов отдавалось в тишине, а лампы под потолком горели тускло, мигая. Воздух был пропитан запахом старого дерева и влаги, и каждый шаг по лестнице казался ей бесконечно долгим. Она цеплялась рукой за холодные перила, поднимаясь на третий этаж. Сердце грохотало, как будто хотело вырваться наружу, дыхание сбивалось, переходя в сип. Уши звенели от напряжения, от бега, от мыслей, которые не отпускали. И вдруг. Резкий звук. Щёлкнула дверь кабинета. Она распахнулась, будто сама отозвалась на её приближение. В проёме появился он. Ханако замер. В его лице промелькнуло то, что она никогда раньше не видела: шок. Будто на миг он сам перестал верить своим глазам. Его взгляд скользнул по её промокшему телу, по прилипшей одежде, по взъерошенным мокрым волосам. — …Ясиро? — голос сорвался тихо, почти с дрожью. — Ты… что ты здесь делаешь… так поздно?.. Он будто боялся задать этот вопрос. Она стояла на середине лестницы. Её плечи вздымались от сильной отдышки, грудь с трудом втягивала воздух. Лицо она упрямо прятала вниз, тень падала на её глаза. Вода капала с ресниц, стекала по щекам, но не было ясно — это слёзы или дождь. Она молчала. Смотрела в пол. Словно не могла, не хотела встретиться с его глазами. Ханако сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели. Внутри всё перевернулось: удивление, страх, желание подойти, но ноги будто приросли к полу. В коридоре повисла тяжёлая тишина. Только её сбившееся дыхание и отдалённый грохот грома за окнами. Ханако сглотнул, словно что-то застряло в горле. Казалось, слова — самое трудное, что он когда-либо произносил. Но он всё же сделал шаг в её сторону, неловко, будто боясь, что она исчезнет от малейшего движения. — Ясиро… — выдохнул он тихо, и голос дрогнул. — Я… я всё это время думал… и…блять, — он снял свою фуражку и провёл рукой по волосам, нервно, тяжело. — Мне жаль. За каждое слово, которое я тогда сказал. За всё, что… вырвалось в злости. Его голос становился всё тише, как будто эти извинения он вытаскивал из самого дна, где прятал всё это время. Слова звучали непривычно — не его привычная ирония, не маска. Они были обнажёнными. Настоящими. Он поднял на неё глаза. Ясиро всё ещё стояла, уткнувшись взглядом в пол. Не шелохнулась, не дрогнула. Только капли дождя продолжали падать с её волос и ресниц, оставляя тёмные пятна на полу. Тишина стала невыносимой. Он вдохнул резко, как перед прыжком в бездну. — Ударь меня, — сказал он глухо, но отчётливо. — Пожалуйста. Так сильно, как сможешь. Чтобы я почувствовал хотя бы часть той боли… что причинил тебе своими словами. Он говорил без вызова, без насмешки. В его голосе не было привычной усмешки, которая всегда спасала его от искренности. Только грусть. — Сделай это… чтобы я хоть как-то расплатился, — он выдохнул почти шёпотом. — Я заслужил. Его плечи опустились, будто эти слова забрали последние силы. Он смотрел на неё, и в глазах впервые не было тени иронии — только вина, сжавшая его до боли. А она стояла, недвижимая, будто не слышала или не хотела слышать. Словно каждое его слово ударялось о стену, которую она выстроила внутри себя. Он стоял, будто на краю, ожидая удара, которого, как ему казалось, заслуживал. Секунды тянулись мучительно долго. Тишина рвала уши, пока она всё ещё смотрела в пол, а его сердце било так, словно вот-вот вырвется из груди. И вдруг — резкое движение. Ясиро подняла голову. Её глаза вспыхнули. Но это был не тот мягкий, доверчивый взгляд, который он помнил. В её глазах жгло что-то, что било сильнее любых слов. Боль. Накопившаяся за недели тоска. И злость, яркая, как молния, расколовшая их молчание. Он едва успел вдохнуть, как она шагнула вперёд. Медленно, но с такой напористостью, что от каждого её шага в его груди что-то дрогнуло. Она шла к нему, не сводя с него взгляда, и в её взгляде было что-то пугающее — не детская обида, а боль, ставшая оружием. Ханако замер. Он хотел что-то сказать, открыть рот, но слова застряли. Всё, что он успел заметить — её дрожащие губы, капли воды, стекающие по щекам, волосам, и кулаки, сжатые до белых костяшек. И в следующее мгновение её кулаки ударили в его грудь. Не один раз. Не два. Снова и снова. — Я ненавидела тебя! — её голос прорезал воздух, срываясь, ломаясь. — За каждое твоё слово! Она ударила его снова, тяжело, изо всех сил, будто пытаясь пробить сквозь него всё то, что сидело внутри. — За каждый твой взгляд! — кулак снова врезался в его грудь. — За то, что ты эгоистичный мудак! Он не двигался. Не защищался. Только принимал удары, стоял, будто позволял ей выместить всё то, что он сам однажды вбил в её сердце. — И за то, что я думала о тебе! — её голос сорвался почти в крик, отчаянный, пропитанный слезами. — Когда ты этого не стоил! Она била его дрожащими руками, и каждый её удар был слабым физически, но тяжелым, почти невыносимым для него. Потому что каждый удар падал не на его грудь — а прямо на совесть. Её дыхание было рваным, как у человека, бегущего слишком долго. Грудь вздымалась. Лицо пылало. Слёзы смешивались с дождевой водой на её щеках, и казалось, что она сама не понимает, что сильнее её ведёт — боль или злость. — Я ненавидела тебя за то, что не могла тебя выбросить из головы! — ещё один удар. — За то, что твои слова… твой чёртов смех… сидели во мне каждый божий день! Она ударила снова и снова, пока кулаки её не начали слабеть, скользить по его груди, больше похожие уже на отчаянные толчки, чем на удары. А он стоял, не смея поднять руки. Только стиснув зубы, только морщась от её слов, от её боли, принимая всё на себя. — Ты разрушил меня, Ханако! — её голос сорвался на хрип. — Ты сделал так, что я… что я… — она дрогнула, не договорив, но новый удар всё же пришёлся ему в грудь. — Я ненавижу, что думала, будто ты другой! Её кулаки дрожали. Её плечи дрожали. Она сама вся дрожала — не только от холода, но и от того, что наконец вырвала наружу всё, что сжигало её изнутри. Его грудь горела не от ударов — от слов. Она били в десять раз больнее. Он хотел обнять её, схватить за руки, сказать хоть что-то… но понимал: любое движение разрушит этот миг правды. А она, опустив голову, всё ещё толкала его, почти бессильно, кулаками по его груди, шепча сквозь слёзы: — Ненавижу… ненавижу… ненавижу… И в этих словах слышалась не только ненависть. Там была любовь, загнанная в угол. Там было отчаяние. Там было всё то, чего она сама боялась признать. Она ещё несколько секунд толкала его кулаками в грудь, но удары постепенно теряли силу. И в какой-то момент что-то в ней сломалось окончательно. Её дыхание стало тяжелым, рваным, как у человека, который слишком долго сдерживал крик. Ясиро замерла, а потом, почти выкрикнув, сорвалась: — Я ненавижу тебя!!! Её голос был таким громким, что отозвался эхом в пустом коридоре. И в этом крике было всё: отчаяние, ярость, боль, унижение. Но и то, что она скрывала сама от себя. — Ясиро, я… — голос сел, стал тише. — Я правда… Она не дала ему договорить. Не словами — взглядом. Она посмотрела на него так, будто видела впервые за очень долгое время. Не как на человека, с которым только что кричала и ссорилась, не как на того, кто сделал больно. А как на того, по кому скучала так, что это ломало изнутри. В этом взгляде было всё сразу: усталость, злость, тоска, желание, и что-то отчаянное, почти опасное. Он замер. И в следующую секунду она схватила его за ворот пиджака. Резко. Неаккуратно. Пальцы сжались так, что ткань смялась под её рукой. Она дёрнула его к себе, сокращая расстояние до нуля, и он даже не успел понять, что происходит — только почувствовал, как её дыхание ударило ему в губы. Она поцеловала его. Не нежно. Не осторожно. Это был поцелуй, в котором не было просьбы — только накопленная боль и желание вернуть хоть что-то потерянное. Губы столкнулись почти грубо, с силой, от которой перехватило дыхание. Она кусала его — не играя, а будто наказывая, будто через это хотела сказать всё, что не смогла словами. Ханако был в шоке. Он не оттолкнул её. Но и не посмел сразу ответить. Руки зависли в воздухе, тело напряглось, сердце забилось слишком быстро. Он чувствовал боль в губах, чувствовал, как она прижимается к нему всё сильнее, как будто боялась, что если ослабит хватку — он снова исчезнет. Она целовала его отчаянно, почти яростно, и в этом не было красоты — только правда. Её дыхание сбивалось, его — тоже. Он тихо зашипел, когда она снова больно прикусила губу, и этот звук вырвался сам, против воли. Она тоже выдохнула — резко, неровно, почти со стоном, не от удовольствия, а от переполненности чувств. Он принимал это. Каждое её движение. Каждую вспышку боли. Каждую секунду. Он стоял, позволяя ей делать всё, что она делает, будто считал это заслуженным. Будто понимал: сейчас её нельзя останавливать. Но в какой-то момент что-то внутри него надломилось. Он больше не мог быть просто неподвижным. Ханако резко вдохнул, будто набирая решимость, и наконец обхватил её. Крепко. По-настоящему. Его руки сомкнулись вокруг неё так, словно он боялся, что если ослабит хватку — она исчезнет. Он прижал её к себе, почти грубо, но в этом не было насилия — только отчаянная необходимость быть ближе. И он начал отвечать. Не мягко. Не осторожно. Его поцелуй стал ответной атакой — такой же честной, такой же наполненной тоской. Он целовал её так, как целуют, когда скучали слишком долго, когда молчание было хуже крика, когда расстояние было невыносимым. Их дыхание смешивалось, губы сталкивались снова и снова, без ритма, без красивых пауз. Он чувствовал, как её тело дрожит в его руках, как она цепляется за него, будто за единственное, что сейчас удерживает её на поверхности. Он прижался лбом к её лбу на короткую секунду — всего на мгновение, чтобы перевести дыхание. Его рука легла ей на затылок, вторая всё ещё крепко держала за спину. — Я скучал… — выдохнул он хрипло, почти неслышно. Она не ответила словами. Только снова потянулась к нему, и этого было достаточно. Они целовались так, как будто мир вокруг перестал существовать. Не потому что им было хорошо — а потому что иначе было бы слишком больно. Это была близость на грани, некрасивая, не романтичная, но настоящая. Он держал её всё крепче, словно наконец решился: если уж принимать — то полностью. Если уж быть рядом — то по-настоящему. И в этот момент между ними не осталось ни оправданий, ни объяснений. Только два человека, которые слишком долго делали вид, что им не больно друг без друга. Потому что в этих грубых движениях он впервые чувствовал её настоящую — ту, которая любит его так сильно, что ненавидит за это