Разгром

      Прохладный воздух спальни касался обнаженных плеч, но Руми его не чувствовала. Все ее тело было настроено на один-единственный источник тепла в огромной кровати — на Миру. Она лежала так близко, что Руми могла бы, просто протянув руку, коснуться ее кожи, почувствовать ровное биение ее сердца. Но она не двигалась, превратившись в статую. Дышать и то казалось слишком громким.       Она не смотрела на Миру, но знала, что та тоже не спит её дыхание было слишком ровным, слишком осознанным. Руми стиснула край одеяла, щеки горели от воспоминаний, которые она отчаянно пыталась прогнать.       От воспоминания о Мире.       О том, как та дрожала под её пальцами. Как выгибалась. Как стонала её имя так, будто оно было единственным, что имело значение.       Это было слишком.       Слишком красиво.       Слишком правдиво.       Слишком разрушительно.       Руми сглотнула, чувствуя, как жар растекается по телу, предательски напоминая о её собственном желании. Она хотела этого снова. Хотела так сильно, что это пугало.       Но сильнее желания был стыд едкий, липкий, въевшийся в её мысли, как демонические метки, что пульсировали под кожей, выдавая её смятение.       Она была старшей. Ответственной. Та, что всегда всё контролирует. Но стоило Мире коснуться её, стоило услышать тот всхлип... и всё в ней сгорело дотла.       Она вспомнила поцелуй под дождём, всего несколько часов назад. Мира, мокрая, растрёпанная, с прилипшими к вискам прядями, была всё равно невыносимо прекрасна.       И её собственный демонический инстинкт, этот проклятый внутренний голос, тогда взревел, требуя найти Миру, защитить её, утешить. Он привёл её в ванную, где все благие намерения рухнули, стоило ей увидеть Миру обнажённую, уязвимую, настоящую.        Руми стиснула зубы, чувствуя, как стыд сжимает грудь. Она поддалась. Позволила инстинкту взять верх. И теперь их дружба, их гармония в Хантрикс, всё, что они строили, казалось, трещит по швам.       Да, Мира начала первой. Да, она была напряжённой, вспыльчивой, уставшей. Но именно Руми должна была остановить их. Не поддаться. Не позволить всему выйти из-под контроля.       И несмотря на то, что Мира не спит, она не находила в себе сил заговорить. Что она могла сказать? «Прости, что сорвалась»? Или, хуже, «Я хочу тебя снова»?       Утро пришло слишком быстро, серое и тяжёлое, как их молчание. Мира заговорила первой, когда Руми, застегивая джинсы, уже мысленно строила маршрут побега из комнаты.       — Руми, нам нужно поговорить. О вчерашнем.       Сердце Руми ухнуло куда-то вниз. Паника накрыла её, как холодная волна, и она вскинула руку, словно могла физически отмахнуться от этого разговора.       — Это была ошибка, — выпалила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, почти равнодушно. — Мы обе были на взводе, Мира. Ты из-за всей этой ерунды с семьёй, с Минхо, с хонмуном. Я… я тоже не в лучшем состоянии. Всё это напряжение, наши стычки — это просто… вылилось. Не так, как надо.       Она заставила себя посмотреть на Миру, ожидая гнева, презрения, чего угодно. Но Мира лишь напряглась, её губы сжались в тонкую линию, а глаза, обычно такие яркие, потускнели. Она кивнула, коротко, почти механически.       — Да, — сказала она, и её голос был таким же скупым, как её взгляд. — Ошибка.       И всё.       У Руми будто что-то оборвалось внутри. Ни возражений. Ни «давай поговорим». Ни эмоций. Только ровное «Ошибка».       Она хотела, чтобы Мира возразила, закричала, бросила в неё что-нибудь, как делала всегда, когда злилась. Но этот холодный, сдержанный ответ был хуже. Руми сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе.       — Мы… всё ещё подруги, да? — спросила она, ненавидя себя за слабость в этом вопросе.       Мира посмотрела на неё, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то — боль, гнев, тоска? — но она тут же отвернулась.       Да, — ответила она коротко и встала, поправляя волосы. — Подруги.

***

      Завтрак превратился в пытку.       Мира уставилась в тарелку, будто овсянка была самым интересным предметом в мире. Руми сидела напротив, столь же увлечённая изучением своего чая. Между ними висела тишина — густая, неловкая, словно после драки, которую обе предпочли бы забыть.       — Окей, что, чёрт возьми, происходит? — Зои шлёпнула ладонью по столу, заставив обеих вздрогнуть.       Мира подняла глаза и тут же пожалела. Зои смотрела на них с выражением человека, который явно что-то заподозрил.       — Ничего. — буркнула Мира, намеренно отломив кусок тоста с таким хрустом, будто это был чей-то череп.       — Ага, конечно, — Зои склонила голову набок, глаза сверкали. — Вы обе ведёте себя так, будто только что случайно переспали, а теперь не знаете, как об этом говорить.       Ложка Руми со звоном упала в чашку. Мира подавила кашель, и кусок тоста застрял в горле.       — Мы просто устали. — выдавила Руми, слишком быстро, слишком высоко.       — Устали? — Зои фыркнула. — Вы выглядите так, будто вас подменили. Мира пялится в тарелку, как в ней ответы на все вопросы мироздания, а ты, Руми, уже третий раз за минуту поправляешь волосы, хотя они идеально лежат.       Мира почувствовала, как по шее разливается жар. Она рискнула взглянуть на Руми — та, бледная, уставилась в чай, словно надеялась, что он её поглотит.       — Может, вы слишком увлеклись ролью невест? — Зои подмигнула. — Ну знаете… переиграли?       — Зои. — Мира прошипела, но та уже залилась смехом.       — Просто вы теперь синхронно моргаете, избегаете взгляда друг друга и как будто сговариваетесь по рации. О, передайте-ка мне тот клубничный джем.       Баночка с джемом стояла как раз посредине, на равном расстоянии от обеих.       — Я передам. — одновременно произнесли Мира и Руми.       Их руки метнулись к баночке с одинаковой скоростью и столкнулись. Пальцы Руми накрыли пальцы Миры. На долю секунды они замерли. Для них двоих это было не просто прикосновение — это был разряд тока, фантомная память о скользкой коже и горячей воде. Мира резко отдернула руку, словно обожглась. Руми сделала то же самое, едва не опрокинув банку.       — Ого, — протянула Зои, наблюдая, как они отдёргивают руки. Она медленно взяла банку сама. — Так, всё понятно. Даже к завтраку прикоснуться не можете, чтобы это не превратилось в прелюдию. Я сама возьму.       Мира испепелила ее взглядом, чувствуя, как горят щеки. Руми, пытаясь вернуть самообладание, снова взяла вилку и демонстративно сосредоточилась на своей еде.       — Мы просто не выспались. — ледяным тоном процедила Мира, отодвигая свой сок. Но сделала это слишком резко. Стакан качнулся, наклонился и с тихим плеском опрокинулся, заливая скатерть ярко-оранжевой рекой, которая стремительно потекла в сторону Руми.       — Черт! — выругалась Мира.       То, что произошло дальше, для Зои выглядело как эпизод из абсурдной комедии. Мира и Руми одновременно рванулись за салфетками. Не сговариваясь, обе нырнули под стол, чтобы перехватить поток сока, и неминуемо столкнулись головами.       — Ай! — вскрикнула Мира, потирая лоб.       — Прости! — выдохнула Руми, пытаясь увернуться и снова наткнувшись на плечо Миры.       Под столом, в тесном пространстве, окруженные резными ножками, они барахтались в нелепом, хаотичном танце. Их руки сталкивались, колени соприкасались, и каждое случайное касание было одновременно и пыткой, и запретным напоминанием. Они пытались остановить расползающуюся лужу, но их усилия превратились в хаос. Каждая их попытка помочь оборачивалась столкновением: пальцы Миры натыкались на запястья Руми, салфетки рвались, а лужа только росла. Это напоминало неуклюжий танец двух людей, отчаянно пытающихся не касаться друг друга, но неизбежно это делающих.       Зои с любопытством заглянула под стол.       — Вы там в порядке? — с неподдельным изумлением спросила она. — Похоже на какой-то очень странный ритуал. Что вы там делаете?       — Мы пытаемся убрать! — огрызнулась Мира, выбираясь наружу, вся растрепанная и с красным пятном на лбу.       Руми вылезла следом за ней, сохраняя остатки достоинства. На ее щеках играл легкий румянец.       Зои откинулась на спинку стула, смерив их обеих задумчивым взглядом.       — Знаете, я конечно всё понимаю, предсвадебный мандраж и все такое… Но вы, девочки, кажется, немного того. Совсем с катушек съехали.       Мира закрыла глаза.       Убейте меня.

***

      Особняк сиял. Буквально. На каждом углу что-то блестело, переливалось, мерцало: люстры, бокалы, лакированные туфли гостей, даже ледяные скульптуры, будто соревновавшиеся, кто отразит больше лиц и амбиций. Прием в честь дня рождения Чхве Дон-хёна, главы семейства, был не просто семейным событием. Это был парад статуса. Демонстрация того, что семья Чхве всё ещё та самая семья — элита, власть, безупречность.       Для Миры же это была пытка. Она чувствовала себя манекеном в витрине, на которого все смотрят. Каждый вежливый кивок, каждая натянутая улыбка требовали от нее нечеловеческих усилий.       Рядом с ней Руми играла свою роль безупречно. Она была воплощением обаяния и грации. Легкая улыбка не сходила с её губ, она находила нужные слова для каждого, кто подходил к ним с поздравлениями, и держала Миру за талию с такой уверенной нежностью, что в их фальшивую помолвку мог бы поверить кто угодно. Эта её безупречность выводила Миру из себя. Рука Руми на её спине ощущалась одновременно и как клеймо, и как запретное обещание.       — Улыбнись, твоя мать на нас смотрит. — тихо прошептала Руми ей на ухо, и её дыхание обожгло кожу.       Мира подчинилась, растянув губы в гримасе, которая со стороны, должно быть, выглядела как улыбка.       — Гости, прошу на паркет! — раздался звонкий голос конферансье. — Вальс в честь именинника! Все пары приглашаются к танцу!       «Пары». Прекрасно.       Зои, сияющая в ярко-красном платье, порхала по залу, как бабочка, болтая с гостями и то и дело подмигивая Мире и Руми. Её энергия была заразительной, но сегодня она только раздражала. Когда оркестр заиграл вальс, Зои с восторженным визгом схватила Минхо за руку и потащила его на танцпол. Она кружилась с ним, смеясь. Минхо, с его идеальной улыбкой и идеальным костюмом, выглядел как принц из дорамы, и Мира закатила глаза, чувствуя, как её раздражение растёт.       Мира почувствовала, как к горлу подступает тяжесть. Руми протянула руку. Молча. Без нажима. Мира стиснула зубы, но кивнула. Они не могли отказаться все взгляды были прикованы к «невестам».       Она вложила руку в её ладонь.       Музыка зазвучала медленная, слишком вычурная для её вкуса. Они двинулись в танце слаженно, почти автоматически. Как будто отрепетировано. В детстве Миру учили вальсу. Сначала отец, потом учителя. «Чтобы не позорила фамилию». Она ненавидела это.       — Ты на удивление хорошо справляешься, — язвительно прошептала Мира, когда Руми уверенно провела ее в очередном повороте. — Роль идеальной невесты тебе к лицу.       — Это называется актерское мастерство, Мира, — так же тихо ответила Руми, её улыбка стала острее. — Мы обе этим сейчас занимаемся. Или ты забыла?       Что-то внутри Миры щелкнуло. Обида на её спокойствие и ревность к тому, как легко ей это даётся, смешались в гремучий, ядовитый коктейль.       — Интересно, — прошипела она, наклонившись ближе, будто собираясь что-то нежно сказать ей на ухо. — С Джину ты тоже играла? Говорила ему что все это ошибка? Или твои сородичи, это другое?       Лицо Руми застыло. Её пальцы, лежавшие на талии Миры, на мгновение сжались так сильно, что стало больно.       — Заткнись, Мира. — голос Руми был едва слышен, но в нем звенела сталь. — Не смей.       — А то что? — не унималась Мира, получая горькое, извращенное удовольствие от её реакции. — Ты думаешь, я не вижу, как ты винишь себя за всё? За него, за меня, за свои чёртовы метки? Перестань притворяться, что ты выше этого, Руми.       Она видела, как желваки заходили на скулах Руми, как ее безупречная маска готова была рассыпаться в любую секунду. Ситуация накалилась до предела. Еще одно слово, один неверный взгляд и они устроили бы сцену прямо в центре зала. Но прежде чем Мира успела нанести еще один удар, музыка стихла. Вальс закончился. Зал взорвался аплодисментами.       Они замерли, все еще стоя в объятиях друг друга, тяжело дыша. И в этот момент на сцену вышел Минхо, взяв микрофон у солиста оркестра. — Минуточку внимания! — его голос прозвучал весело и громко. — Я знаю, что это вечер моего отца, но я не могу не поделиться еще одной радостной новостью! Сегодня мы официально приветствуем в нашей семье новую невесту моей сестры! Поаплодируем Мире и Руми!       Что?!       Громогласные аплодисменты обрушились на них. Гости улыбались и поднимали бокалы. А потом кто-то выкрикнул:       — Горько!       И толпа тут же подхватила, скандируя в едином порыве: «Горько! Горько! Горько!»       Мира застыла в панике. Отступать было некуда. Руми бросила на нее короткий, яростный взгляд, который говорил: «Просто сделай это». Она подалась вперед, и Мира, закрыв глаза, ответила.       Их губы встретились. Это был самый холодный поцелуй в ее жизни. Короткий, сухой, наполненный не страстью, а непроговоренной злостью и обидой. Для толпы это был триумф любви. Для них двоих — объявление войны.       Как только крики стихли и внимание гостей переключилось на что-то другое, Мира сделала шаг назад. Она выдержала приличную паузу, заставив себя улыбнуться нескольким гостям, чтобы никто не заподозрил её смятения. А затем, воспользовавшись моментом, она тихо выскользнула из зала.       Её ноги сами несли её по знакомому маршруту. Она не пошла в свою комнату. Она направилась в отцовский кабинет. Место, где она чувствовала себя чужой, но где гарантированно было то, что ей сейчас требовалось больше всего. Она бесшумно прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь, отрезая себя от звуков праздника. Подойдя к бару в углу, она нашла знакомую квадратную бутылку и плеснула в стакан щедрую порцию виски. Янтарная жидкость обожгла горло, но этот огонь был ничем по сравнению с тем, что бушевал у нее внутри.       Мира сделала еще один глоток виски. Напиток обжигал, но не мог заглушить внутренний пожар, разожженный унизительным вальсом и ледяным поцелуем.       Тихий щелчок замка заставил её вздрогнуть. Дверь открылась. На пороге стояла Руми. Её идеальная маска радушной невесты исчезла, уступив место холодной, сдержанной ярости.       — Серьезно? — пробормотала Мира, горько усмехнувшись в свой стакан. — Как ты всегда умудряешься меня найти? У тебя что, встроенный маячок?       — Перестань, — голос Руми был низким и напряженным. Она вошла и закрыла за собой дверь, отрезая их от остального мира. — Мы договорились, Мира. Ты сама согласилась, что всё было ошибкой. Так какого черта ты устроила там, в зале?       Мира медленно повернулась к ней, её глаза насмешливо блестели.       — Ах да, «Ошибка». — она с сарказмом выплюнула слово, которым Руми утром ранила её. — Я помню.       — Я пытаюсь это сохранить! — Руми сделала шаг вперед, её кулаки сжались. — Нашу группу. Нашу дружбу. Всё то, что ты с такой легкостью готова разрушить из-за своей злости!       — Уйди, — ледяным тоном бросила Мира, отворачиваясь к бару. Ярость, смешанная с алкоголем, закипала в ней. — Просто убирайся, Руми. Я не хочу тебя видеть.       — Нет.       Этот тихий, но твердый отказ заставил Миру развернуться. Руми стояла посреди кабинета, неподвижная, как статуя, её темные глаза горели вызовом.       — Я сказала, уходи.       — А ты попробуй заставить меня. — тихо, почти шёпотом, бросила Руми.       И Мира заставила. Она пересекла комнату и толкнула Руми так, что та попятилась и ударилась бедрами о край отцовского стола. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.       — Вот этого ты хочешь? — прошипела Мира и впилась в ее губы.       Это был злой, карающий поцелуй. Она хотела ответной злости, сопротивления. Но губы Руми приоткрылись, и тихий, сдавленный стон смешался с их дыханием. Этот звук обезоружил Миру. Мира целовала её, как хищник, пробующий на вкус свою добычу. Ярость отступала, вытесненная чем-то более первобытным и собственническим. Она оторвалась от губ Руми, чтобы увидеть, как её зрачки расширились, а на коже ярко, почти вызывающе, пульсируют лиловые узоры. Этот вид, эта безмолвная капитуляция, лишил Миру последних остатков самоконтроля.       Мира впечатала Руми в стол.       Тяжёлая тишина кабинета взорвалась. Бумаги веером разлетелись по полу, дорогая ручка со стуком скатилась с края, звякнув о паркет. Но эти звуки были лишь далёким эхом на фоне оглушительного рёва крови в ушах Миры. Её движения были грубыми от нетерпения.       Она рванула ворот дорогого платья Руми, и ткань затрещала, открывая вид на гладкую кожу ключиц и плеч, испещрённую светящимися демоническими метками. Она провела ладонью по этим живым, тёплым узорам, чувствуя, как тело Руми под её рукой дрожит в предвкушении.       Стол был холодным и твердым под спиной Руми. Не отрывая взгляда от её потемневших глаз, Мира одной рукой сдвинула в сторону влажное от возбуждения кружево белья Руми, а другой рукой резко задрала подол собственного темного шелкового платья, освобождая бедра. Она чуть не застонала, когда ее бедро прижалось к ноге Руми.       — Посмотри на меня. — приказала Мира, её голос стал низким, хриплым.        Веки Руми дрогнули и приоткрылись, и помутневший от удовольствия взгляд с трудом сфокусировался на лице Миры.       Видя, что она получила её безраздельное внимание, Мира наклонилась ниже, их губы почти соприкасались.       — Ты принадлежишь мне, — прошептала она. Это был не вопрос. Это было утверждение. Декларация. — Ты моя.       Её пальцы скользнули в обжигающую, влажную глубину Руми, и та резко выдохнула, её тело инстинктивно подалось навстречу. Мира начала двигаться в ней — неторопливо, глубоко, каждый толчок был продуманным и полным собственничества.       — Чья ты? — потребовала она ответа.       Слов не было. Лишь сдавленный, прерывистый стон сорвался с губ Руми, когда её бёдра дёрнулись вверх, отрываясь от холодной поверхности стола и инстинктивно подаваясь навстречу каждому движению пальцев Миры. Её тело больше не принадлежало ей оно подчинялось только ритму, который задавала Мира.       Это было полным и безоговорочным подчинением тела, но Мира хотела услышать слова.       — Скажи это. — приказала Мира. Её голос не терпел возражений. Она замерла, лишая Руми вожделенного ритма, и та отчаянно застонала от этой внезапной пустоты.       — Скажи, что ты моя.       — Твоя… — выдохнула Руми сквозь сжатые зубы. — Я… твоя.       Как только слова сорвались с её губ, Мира обрушила на неё всю свою страсть. Её движения стали быстрыми, почти неистовыми. Мир взорвался.       Руми закричала долго, пронзительно, без капли сдержанности. Её тело задрожало, волна оргазма захлестнула её полностью. И в тот же миг, глядя на это, чувствуя её дрожь под своими руками, слушая её крик, Мира тоже кончила. Её собственная разрядка была мощной, почти болезненной вспышкой, которая заставила её замереть, прижавшись к телу Руми, пока последние отголоски удовольствия не затихли, оставляя после себя лишь звенящую пустоту.       Тишина в кабинете была оглушительной. Она была густой, пахла сексом, потом и дорогим виски. Мира медленно отстранилась. Она смотрела на хаос вокруг — бумаги на полу, порванное платье Руми, её собственное, задранное до талии шелковое платье. Это было их поле битвы, и победителей на нем не было.       Руми с трудом села, её руки безвольно пытались собрать остатки своего платья, чтобы прикрыться. Её взгляд был пустым, устремлённым в никуда. Демонические узоры на её коже медленно гасли.       — Это ошибка. — наконец прошептала она, и звук её голоса был хрупким, как стекло.       Мира криво усмехнулась. Пустота внутри неё была холодной и горькой. Она опустила подол платья, подошла к бару и налила себе ещё виски.       — Опять? — спросила она, не поворачиваясь. Глоток обжёг горло. — Один раз — это ошибка, Руми. А дважды — это что?       Руми не ответила.       Мира наконец повернулась и увидела, как тень боли искажает лицо подруги. Её всегда собранная, всегда идеальная Руми выглядела сломленной, и это ударило Миру сильнее, чем она ожидала. Она поставила стакан на стол, шагнула ближе, чувствуя, как её собственная злость отступает под напором чего-то более мягкого, более уязвимого.       — Руми, мне жаль, — начала Мира, её голос был тише, чем она хотела. — Я не знаю, как мы дошли до этого. До бесконечных ссор, до этого… напряжения. Но я так больше не могу.       Руми не отводила взгляда, но и не отвечала. Только дыхание участилось, будто она боролась с чем-то внутри.       Мира продолжила — мягче, но с той тревожной решимостью, что приходит в моменты, когда больше нельзя молчать:       — Не могу делать вид, что всё нормально. Не могу притворяться, что мне всё равно. Что я не вижу, как ты смотришь на меня. Что не чувствую, как ты дрожишь, когда я касаюсь тебя.       Руми сглотнула, её глаза потемнели, и на секунду Мира подумала, что она сейчас сбежит. Но Руми осталась, её пальцы нервно теребили норигэ на поясе.       — Мира, ты… ты важна для меня, — сказала она, и её голос дрожал, как будто каждое слово давалось с трудом. — Ты и Зои — вы моя семья. Я бы пожертвовала собой, если бы тебе угрожала опасность. Но я хочу, чтобы всё было как раньше. Когда мы были командой. Когда всё было… просто.       Мира почувствовала, как её сердце сжалось от жалости, от боли, от чего-то, что она не могла назвать. Она покачала головой, её губы искривились в горькой улыбке.       — Как раньше уже не будет, Руми, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не сейчас. Я не могу притворяться, что ничего не изменилось. Я не могу стоять рядом с тобой, играть в подруг, когда всё, чего я хочу, быть с тобой. Поддерживать тебя. Быть для тебя первой. Заниматься с тобой любовью, черт возьми.       Руми замерла, её дыхание сбилось, и в её глазах мелькнуло что-то — смесь потрясения и тепла. Она открыла рот, но слова, казалось, застряли.       — Мы не можем, Мира, — наконец выдавила она, её голос был почти шёпотом. — Я… я люблю тебя, но как подругу. Я не… — она запнулась, её щёки вспыхнули. — Я не…       Мира фыркнула, её сарказм прорвался наружу, как всегда, когда она чувствовала себя уязвимой.       — Не лесбиянка? — закончила она за Руми, её голос был острым, но с ноткой горечи. — Правда? Это довольно смешно слышать. Особенно сейчас. После всего, что здесь произошло.       Руми вздрогнула, её глаза расширились, и на секунду Мира пожалела о своих словах. Но отступать было поздно. Она шагнула ещё ближе, их лица оказались так близко, что Мира чувствовала тепло её дыхания.       — Я не прошу тебя быть кем-то, кем ты не хочешь, — сказала Мира, её голос смягчился, но в нём всё ещё звенела боль. — Но не лги мне, Руми. Не лги себе. Что бы ты ни чувствовала, это не дружба. Не только дружба.       Руми смотрела на неё, её губы дрожали, но она не ответила. Тишина повисла между ними, тяжёлая и невыносимая. Мира поняла, что уперлась в стену. Что этот разговор ничего не решит. Не сегодня.       Она выпрямилась, разрывая эту мучительную близость. Отступила на шаг, потом на второй, пока не уперлась спиной в барную стойку. Этот жест, это физическое отстранение, было её собственным белым флагом. Она снова схватила стакан, осушила его одним глотком и почувствовала, как обжигающая жидкость заглушает бурю в груди.       И в этот момент перед её глазами вспыхнул другой образ. Не этот — потерянный и испуганный. А тот, в душевой кабине. Дикий, хищный взгляд, в котором один глаз горел расплавленным золотом. Взгляд существа, которое точно знало, чего оно хотело, и без колебаний взяло это.       Мира криво, почти беззвучно усмехнулась своим мыслям.       Что ж, по крайней мере, демоническая половина Руми не пытается врать. Она-то точно знает, чего хочет.

***

      Утро сочилось в комнату серым, безрадостным светом, идеально соответствуя настроению, царившему внутри. Воздух был плотным от невысказанных слов. Руми методично и до абсурдного аккуратно складывала свои вещи в сумку, каждое движение было выверенным, как на репетиции. Она не смотрела на Миру. Мира, в свою очередь, без разбора запихивала одежду в свой рюкзак, желая лишь одного — поскорее убраться из этого дома, из этой комнаты, из этой мучительной близости.       Зои сидела на краю кровати, переводя взгляд с одной на другую. На её лице было написано откровенное недоумение.       — Бобби уже звонил, говорит, что фанаты готовы сжечь интернет, если вы с Руми не запостите что-нибудь милое. — наконец объявила она, нарушая гнетущую тишину. — Типа селфи в обнимку. Или, не знаю, видео, где вы кормите друг друга завтраком.       — Скажи Бобби, что он может засунуть свои идеи туда, где солнце не светит. — буркнула Мира, даже не поднимая головы.       Зои хмыкнула, но её взгляд стал серьёзнее.       — Ладно, я сдаюсь. Серьёзно, что произошло вчера вечером? Вы обе выглядите так, будто видели призрака. Причем одного на двоих.       В этот момент дверь в комнату тихо постучала, и на пороге появилась горничная. Она почтительно склонила голову.       — Госпожа Мира, — произнесла она тихим, почтительным тоном. — Господин Чхве желает поговорить с вами в своем кабинете. Перед вашим отъездом.       Сердце Миры пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Кабинет. Тот самый кабинет. Она почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она бросила короткий, панический взгляд на Руми, которая застыла с сумкой в руке, и в её глазах мелькнула тревога.       — Я… сейчас приду. — выдавила из себя Мира.       Кабинет отца был безупречно прибран. Ни единой лишней бумажки на полированной поверхности стола, ни намёка на хаос, который они оставили здесь прошлой ночью. От этой стерильности Мире стало только хуже. Это было похоже на стирание улик, на уничтожение доказательств её безумия.       Кабинет отца был безупречно прибран. Ни единой лишней бумажки на полированной поверхности стола, ни намёка на хаос, который они оставили здесь прошлой ночью. От этой стерильности Мире стало только хуже. Это было похоже на стирание улик, на уничтожение доказательств её безумия.       Её отец, стоял у окна, глядя на мокрый от утренней измороси сад. Его поза была привычно жёсткой, властной. Он не повернулся, когда она вошла.       Мира остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди. Её тело было одной напряженной струной.       — Если ты позвал меня, чтобы прочитать очередную лекцию о репутации семьи, то можешь не начинать. Я всё равно не буду слушать. — бросила она, её голос был намеренно вызывающим.       Он молчал ещё несколько долгих секунд. Мира уже собиралась развернуться и уйти, но он наконец заговорил, всё так же глядя в окно.       — Приём вчера... прошёл успешно. Инвесторы довольны.       Мира криво усмехнулась. Ну конечно. Бизнес превыше всего.       — Рада за твоих инвесторов. Теперь я могу идти?       — Нет.       Он медленно повернулся. Его лицо было усталым, морщины вокруг глаз — глубже обычного. Это был не тот несокрушимый титан, которого она привыкла видеть.       — Я наблюдал за тобой вчера. И за твоим братом.       Мира напряглась. При чём здесь Минхо?       — Он… смеялся, — почти неохотно произнёс отец. — С твоей подругой, Зои. Смеялся так, как я не слышал с тех пор, как он был ребёнком. До того, как я объяснил ему, что такое «долг перед семьёй». — В его голосе прозвучала нотка горечи, которую Мира никогда раньше не слышала. — Я думал, что делаю из него мужчину, наследника. А я просто… отнял у него радость.       Мира молчала, ошеломлённая. Она не знала, что на это ответить.       — Я совершил много ошибок. С вами обоими, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. И этот прямой, уязвимый взгляд был страшнее любого крика. — Я пытался вылепить из вас тех детей, которых хотел видеть, а не тех, которыми вы являетесь. Я был неправ.       Мира открыла рот, но слова застряли в горле. Её мозг отказывался верить.       — А теперь о тебе. И о Руми. — сказал он, его голос стал твёрже, будто он вернулся на знакомую территорию. — В этой девушке… в ней есть тот же огонь, что и в тебе. Та же непримиримость. Сначала меня это насторожило. — Он сделал паузу. — Но она не пытается тебя сломать. Кажется, она единственная, кто умеет танцевать в твоём огне, не обгорая.       Он подошёл ближе, его взгляд был серьёзным, изучающим.       — Возможно, я не понимаю вашу… связь. Но я вижу, что она делает тебя… — он с трудом подобрал слово, — …цельной. Не такой злой на весь мир.       Его голос на мгновение дрогнул, и он кашлянул, чтобы скрыть это.       — Живи своей жизнью, Мира. Делай свои ошибки. Видит бог, всё, чего я хочу — чтобы ты не потеряла свой огонь, как его почти потерял твой брат. Я больше не буду мешать.       Мира вышла из кабинета на негнущихся ногах. Она шла по коридору, глядя прямо перед собой, но ничего не видела. В ушах звенели его слова. Не просто «будь счастлива», а что-то более сложное, горькое, выстраданное. Признание. Свобода, данная не из доброты, а из сожаления.       Он дал ей то, за что она боролась всю свою жизнь.       И она понятия не имела, что теперь с этим делать.       Но это было слишком поздно.