Разгром

      Вечеринка по случаю выхода нового альбома была в самом разгаре. Воздух в модном сеульском клубе был густым от запаха дорогих духов, шампанского и едва сдерживаемого ажиотажа.       Они сделали это. Их новый сингл был принят с рёвом восторга, старые хиты заставили толпу петь в унисон. Официальная часть вечеринки, посвящённой их триумфу, закончилась, оставив после себя гул довольных голосов и приятную усталость в мышцах.       Вечер перешёл в хаотичный, но тёплый хаос свободного микрофона. Караоке захватило зал, и первым делом, конечно, на сцену выскочила Зои, чья энергия могла бы запитать весь Сеул.  Она схватила микрофон и с сияющей улыбкой потащила за собой Селин. Мира, в любой другой день, расхохоталась бы, увидев, как суровая наставница Хантрикс неловко подхватывает припев под восторженные вопли Зои.       Но не сегодня.       Сейчас каждый нерв в её теле был натянут до предела. Смех застревал в горле, вытесненный тяжелым, вязким чувством, которое она не могла игнорировать. Мира прислонилась к колонне в углу зала, скрестив руки, чтобы унять дрожь в пальцах.       Она собиралась рискнуть. Прямо здесь, прямо сейчас.       Но страх сковывал её. Что, если Руми оттолкнёт её? Что, если её слова, её боль, её правда разобьют то хрупкое равновесие, которое они выстроили за последние недели? Но ещё сильнее был страх причинить боль Руми — увидеть в её глазах то самое выражение, которое Мира ненавидела больше всего на свете: разочарование.       Но она не собиралась заставлять. Не собиралась требовать. Руми была свободна. Если она решит, что никогда не сможет быть с ней, Мира примет это. Когда-нибудь. Возможно. Но никто не мог запретить ей сказать правду. Не словами, так песней. Дуэт Зои и Селин сорвал шквал аплодисментов. После них на сцену выходили другие айдолы, потом — особо смелые фанаты и просто гости. Вечер катился по своей весёлой, беззаботной колее. А Мира смотрела. Её взгляд, словно прикованный, неотрывно следил за одной-единственной фигурой в зале.       Руми.       Она стояла у бара, окружённая небольшой группой поклонников, и улыбалась. Это была её искренняя, тёплая улыбка — не та отточенная маска для камер, а настоящая, от которой в уголках её тёмных глаз собирались крошечные морщинки. Она внимательно слушала восторженный лепет какой-то девушки, кивала, отвечала что-то, от чего та заливалась краской.       Мира смотрела на это. И сердце сжималось — от нежности, от боли, от какой-то странной, почти физической тоски. Такой Руми она любила. Спокойную. Нежную. Сильную. Но в то же время её раздражало — нет, скорее мучило — это вечное «я не могу», «давай останемся как есть», «мы — команда». Как будто дружба была единственным разрешённым форматом их отношений. Как будто чувства, которые между ними кипели, можно было просто игнорировать, пока они не исчезнут.       Но они не исчезали. Они только росли.       Её бокал опустел.       На сцене как раз закончил петь какой-то парень из новой бойз-группы, и наступила короткая пауза. Это был её шанс. Сейчас или никогда. Собрав в кулак остатки смелости, Мира поставила пустой бокал на столик и было направилась к сцене.       Но её первый шаг так и не был сделан. Тёплая рука мягко, но настойчиво легла ей на предплечье, останавливая. Мира не обернулась. Ей не нужно было оборачиваться. Запах черничного шампуня был визитной карточкой Зои.       — Набираешься храбрости или просто пытаешься утопить в алкоголе вечер? — Голос Зои был тихим, почти интимным на фоне общего гула, но лишённым обычной беззаботности.       Плечи Миры напряглись. Она заставила себя не стряхивать её руку.       — Я в норме.       — Ага. — Зои сделала шаг в сторону, оказываясь точно на линии взгляда Миры и физически заслоняя собой Руми. Этот манёвр был слишком точным, чтобы быть случайностью. — Только твои костяшки побелели на этом бокале. И ты смотришь в ту сторону так, будто весь кислород в этом зале сосредоточился в одной точке, и ты боишься моргнуть, чтобы не задохнуться.       Слова Зои были не обвинением, а констатацией факта, от которой нельзя было отмахнуться. Мира чуть заметно сжала челюсти. Врать было бессмысленно. Поэтому она выбрала полуправду.       — Подумала, что тоже спою. — ровным тоном произнесла она и попыталась продолжить движение.       Но хватка Зои оставалась на месте. Тревога в её глазах стала острее.       — Мира. — в её голосе прорезалось настоящее беспокойство. — Что ты собираешься петь?       Вместо ответа на губах Миры появилась тень улыбки. Холодная, острая и абсолютно лишённая веселья. Не говоря больше ни слова, она мягко, но твёрдо высвободила своё предплечье из её пальцев и решительно пошла к сцене.       Её путь с почти неестественной целеустремлённостью прорезал расслабленные группки гостей. Бобби, их менеджер, увлечённо беседовал с каким-то шишкой с лейбла, держа в одной руке бокал, а на лице — отработанную до совершенства улыбку. Мира не стала дожидаться паузы. Она просто коснулась его руки.       Он обернулся, удивлённый, и его профессиональная маска на мгновение дрогнула. Не говоря ни слова, она протянула ему маленькую чёрную флешку. В её ладони та покоилась, словно детонатор.       — Трек номер один, — сказала она. Её голос был низким, не оставляющим места для возражений. — Без вопросов.       Глаза Бобби едва заметно расширились. Вопросов он не задал, лишь коротко кивнул и взял флешку. Один рубеж был пройден.       Остался последний.       Сцена была невысокой — всего пара ступеней, но сейчас казалась ей вершиной. Каждый шаг был как движение сквозь воду: медленный, напряжённый, полный сопротивления. Одна её часть, первобытная и напуганная, кричала о неминуемом унижении, о том разбитом выражении, которое вот-вот появится на лице Руми. Но другой голос, более громкий и холодный, выкованный в тихой агонии последних недель, требовал этого. Требовал положить конец притворству, конец этим мучительно-нежным касаниям, что обещали целую вселенную, но дарили лишь пустоту.       Жар прожекторов ударил в лицо, как физический удар, как свет лампы на допросе, требующий признания. Окружающий гул голосов, казалось, растаял, сменившись оглушительным рёвом крови в ушах. Она взяла микрофон. Холодный, тяжёлый металл ощущался в её внезапно вспотевшей ладони.       И тогда она подняла голову. Её глаза сканировали зал, минуя море обожающих лиц, мерцающие экраны телефонов, целую вселенную людей, которые не были ею. Они искали единственный якорь в этом хаосе. И нашли.       Руми.        Она всё так же стояла у бара, слегка склонив голову и смеясь над чем-то, что ей говорил фанат. Словно почувствовав на себе внезапную, сфокусированную тяжесть этого взгляда, она подняла глаза.       Они встретились взглядом через всё переполненное пространство. И Руми улыбнулась. На одно убийственно-сладкое мгновение решимость Миры почти рассыпалась в прах. Такая улыбка могла разоружить целые армии. Она почти разоружила её.       Холодная, горькая волна иронии накрыла её.       «Улыбайся, улыбайся», — подумала Мира, её пальцы сжались на микрофоне так, что побелели костяшки. — «Ты ещё не знаешь, что я для тебя приготовила».       — Спасибо. — начала она, её голос, усиленный динамиками, прозвучал на удивление ровно и спокойно. — Спасибо, что разделили этот вечер с нами. Это… очень много для нас значит.       Толпа ответила тёплым гулом одобрения. Мира открыла глаза и снова нашла в толпе Руми. Та смотрела на неё с мягкой, ободряющей улыбкой «Я здесь, я с тобой». Эта улыбка была одновременно и поддержкой, и тем самым кинжалом, что медленно проворачивался у Миры под рёбрами.       — А ещё… иногда песня — это лучший способ сказать то, на что не хватает слов. Так что… послушайте. Она сделала короткий, почти незаметный кивок Бобби. Точка невозврата была пройдена.      Первые аккорды её собственной записи — тяжёлые, мрачные, полные нарастающего напряжения — заполнили зал. Это был не бит для танцпола. Это был ритм для признания. Для разрушения.      Мира видела, как Зои, стоявшая у края сцены, мгновенно напряглась, как натянутая струна. Видела, как недоумение промелькнуло на лице Руми. Но улыбка всё ещё была там.      Пока была. До дна, до дна До дна-дна-дна-дна (Сдавайся мне… Ты будешь моей…) До дна, до дна До дна-дна-дна-дна (Доведу до дна)       Её голос, низкий и хриплый, почти шёпотом, прорезал тишину. Он был не громким, но каждое слово падало, как камень. Твой скромный вид, невинный взгляд, Но внутри страсть полыхает. Притворства сладостен твой яд, И грех покоя не знает.       Мира не отрывала взгляда от Руми, и под этой тяжестью улыбка на лице той начала медленно, мучительно таять. Сначала исчезли морщинки у глаз. Затем уголки губ перестали тянуться вверх и застыли. А потом и вовсе опали, оставив на её лице лишь растерянность. Твоя натура порочна, опасна, Когда спадает твой контроль, Я над собой уже не властна. Твои узоры — мой желанный плен, И возбужденье льётся из моих вен.       Мира вложила в эти строки всю ярость, всю боль, всю унизительную жажду, что терзала её неделями. Она смотрела прямо на Руми, и её взгляд говорил: Я видела тебя. Настоящую. И ты это знаешь.       Лицо Руми побледнело, превращаясь в мраморную маску. Мира видела, как она инстинктивно скрестила руки на груди, будто пытаясь спрятать те самые узоры, о которых       Мира пела на весь зал.       Люди подхватывали ритм, кто-то аплодировал, кто-то подпевал, но для Миры их не существовало. Была только Руми, только этот момент, только её правда, выложенная на сцене, как открытая рана. Я не думаю, что ты готова к разгрому, Закончится игра, где ты скрываешь, Что так безумно обо мне мечтаешь. Да. Полный разгром. Не будет места для притворной лжи и контроля, Поддаться мне — и есть твоя воля.       Здесь голос Миры наконец сорвался, набирая полную силу. Она больше не сдерживалась. Она выплёскивала всё — свою боль, свою злость, свою отчаянную, любовь. Она видела, как Руми отшатнулась, словно от физического удара. Её глаза, до этого полные жизни, стали стеклянными. Весь мир для них обеих сузился до этого пространства между сценой и баром. Толпа, музыка, свет — всё стало неважным фоном. Это разгром, я тебя раскрою, Ты рухнешь с шёпотом: «Что со мною?». Это разгром, я тебя раскрою, И я не остановлюсь. Сломаю, доведу до дна! (а-а) (Да-да-да, до дна!) Это полный разгром! (о-о) (Раз-раз-раз разгром!) Тебя сведу с ума! (а-а) (А-а-а, с ума!) Со мной идёшь до дна! (о-о) (я сделаю это, да) Полный разгром.       Когда последние ноты стихли, зал взорвался аплодисментами, но Мира едва их слышала. Она смотрела на Руми, чьё лицо теперь было маской из боли и чего-то ещё, что Мира боялась назвать.       Она добилась своего. Маска была сорвана. Правда была сказана.       И теперь Мире оставалось только стоять и смотреть, как мир, который она только что взорвала, догорает у неё на глазах.

***

      Руми стояла неподвижно, пока аплодисменты не начали стихать. Её сердце колотилось, как барабан, эхом отдаваясь в ушах. Слова Миры висели в воздухе, тяжелые и острые, как осколки стекла. Она чувствовала себя обнажённой, выставленной напоказ перед всем залом, хотя никто, кроме Зои и, возможно, Селин, не понял истинного смысла песни.       Яркий свет прожекторов в клубе слился с ослепительными вспышками на церемонии вручения премии «Айдол». Гул толпы превратился в те самые крики ужаса и удивления. И голос Миры, её настоящий, живой голос, переплёлся в её сознании с голосами тех двух тварей, что носили лица её подруг. Джину.       Он сделал то же самое. Взял её самый большой страх, её самую постыдную тайну и вывернул её наизнанку на глазах у всего мира. Он использовал против неё любовь и доверие. И теперь Мира, её Мира, делала то же самое. Неважно, что публика не понимала истинного смысла слов. Неважно, что для них это было лишь метафорой. Она понимала. Мира знала. И она использовала их общую боль, их близость, их ночные секреты как оружие. Чтобы сломать её.       Предательство было таким оглушающим, что почти не ощущалось болью. Оно было пустотой. Холодной, звенящей пустотой, которая поглотила всё тепло в её груди. Она поймала отчаянный, полный мольбы взгляд Зои. Руми ответила ей лёгким, почти незаметным кивком, который должен был означать «я в порядке», но на самом деле был криком «помоги мне». Затем она заставила себя нацепить на лицо бледное подобие улыбки, пробормотала кому-то рядом «нужно подышать», и начала своё медленное, выверенное движение к выходу. Каждый шаг давался с трудом, словно она шла по вязкой, засасывающей грязи.       Дверь клуба захлопнулась за её спиной, отрезая шум и свет. Прохладный ночной воздух должен был принести облегчение, но он лишь ударил по лёгким, не принося кислорода. Мысли в голове не прояснились. Они стали громче. Вспышками, в её памяти ожили слова.       «Мы знаем кто ты. Ты демон. Ошибка. И была ею с самого рождения».       Голос лже-Миры. Голос лже-Зои. Их ненависть, их презрение, отражавшие её собственный, глубоко запрятанный ужас перед собой.       Руми прислонилась к каменной балюстраде грудь сдавило так, будто на неё положили бетонную плиту. Воздуха не хватало. Она судорожно хватала ртом холодный, влажный воздух, но лёгкие отказывались его принимать. Она тонула. Тонула на суше. Мира была права. Она сама идёт на этот зов. Она сама верит в то, что она — ошибка. И сегодня Мира не просто спела об этом.       Она это доказала.       Тёмные мысли, как липкая, холодная вода, начали её окутывать. Они шептали, что Мира лишь сказала вслух то, что все и так знали. Что Джину был прав. Что она — чудовище, которое только и делает, что причиняет боль тем, кого любит. И что от этого нет спасения.       Никогда.