Искажение

День развалился на куски ещё до полудня. Он начался как обычно: будильник, кофе, зеркало, в котором он на этот раз ничего не увидел. Никаких надписей. Только собственное лицо и тень под глазами. Он почти вдохнул с облегчением. Почти. Первые тревожные мелочи пришли в ординаторской. На стене — расписание приёмов. Белый лист в файле, привычные клетки, фамилии, часы. Мобиус провёл пальцем по строкам, механически отмечая: обход, консультация, группа, индивидуальный. Лафейсон. 10:00 — индивидуальный. Подпись: «Мобиус». Он кивнул сам себе. Ему казалось, что вчера они видели друг друга дважды, но одна встреча была «неформальная», во сне, её на доску никто не занесёт. Он взял маркер, чтобы поправить время — поставить рядом пометку. И только тогда заметил, что дата вверху… не сходится. — Это что за… — выдохнул он. Вверху жирно: «Понедельник». Он был уверен, что сегодня пятница. Он проверил телефон, календарь. «Понедельник» смотрел на него со всех экранов. Он нахмурился. — Наташа, — позвал он через плечо. — Ты меняешь расписание? Медсестра подняла голову от листов. — В смысле? — Тут… — он показал на лист. — Лафейсон на сегодня записан. А в моей памяти — была встреча вчера. — Вчера у вас был выходной, доктор, — мягко напомнила она. — Вы же сами просили два дня. В пятницу и субботу Вас не было. Он замолчал. — Я в пятницу был на работе, — спокойно сказал он. — Консультировал. — Нет, — Наташа чуть сжалась, но не отступила. — В пятницу Вы ушли после обхода. Это было… — она задумалась на секунду, — пять дней назад. И потом не выходили три смены. Он всмотрелся в неё, как будто хотел поймать над ней надпись «шутка». — Я не брал три дня, — медленно сказал он. — У меня… были приёмы. Лафейсон в том числе. — Доктор, — она осторожно посмотрела на него. — Последний раз Вы были у Лафейсона… — она листнула журнал посещений, — вот. Четыре дня назад. В графе «врач» — «Мобиус». Время — «15:05». Потом — пусто. — Вы уверены? — спросил он. — Я лично записывала, — ответила Наташа. — У нас же журнал у поста. Если хотите — посмотрите. Он пошёл за ней почти механически. Журнал лежал там, где всегда. Толстая тетрадь с разлапанными страницами. Она раскрыла нужный разворот. «Палата 7. Лафейсон. Врач: Мобиус. Время: 15:05.» Его подпись была внизу. Ровная, привычная. Дальше — пустота. Никаких «дополнительных бесед». Никаких ночных «сеансов», о которых в его голове стояли живее любых дневных. Он поймал себя на том, что ищет глазами хотя бы кляксу, хоть какой-то след. Ничего. — Может, Вы просто… не отметили? — робко предложила Катя. — Такое же бывает. — Со мной — не бывает, — выдавил он. Она на секунду отвела взгляд. Эта секунда стоила дороже любых слов. Пробоины пошли дальше. Он попытался обсудить с психологом «последнюю беседу». Ту, где Локи говорил про мальчика, поцелуй, про то, как он «мил, когда засыпает». — Он явно пользуется материалом, — пытался объяснить он. — Знает то, что не должен знать. Он говорил вещи… достаточно специфические. Нам нужно учесть это в оценке воздействия. Психолог листал папку. — Я не вижу записи об этой беседе, — наконец сказал тот. — Только четырёхдневной давности. Там Вы отмечаете, что он рефлексивен, жалуется на одиночество, но в целом… стабилен. — Это другая беседа, — нетерпеливо сказал Мобиус. — Позже. Когда он пришёл в мой кабинет, пока я… Психолог поднял глаза. — Пришёл в Ваш кабинет? — Да, — Мобиус вдруг, впервые, услышал, как это звучит. — Я заснул, а он… был там. Пауза. — Для протокола, — осторожно произнёс психолог. — Пациент не должен иметь доступа в кабинеты врачей без сопровождения. — Я знаю, — отрезал Мобиус. — Именно это меня и беспокоит. — Но охрана не зафиксировала его выхода, — напомнил тот. — Вчера мы уже проверяли, помните? «Вчера». Для психолога — «вчера». Для него — это было сегодня. Единственное, за что он ещё держался, как за фактический якорь. — У нас не вакуум, — продолжил психолог. — Если бы пациент был в вашем кабинете, это кто-то бы видел. Или камеры. Он сделал паузу, мягкую, но ощутимую. — Вы уверены, что это был он? Вопрос ударил сильнее, чем любые диагнозы. «Вы уверены, что это не был… Ваш собственный ум?» — Я… разговаривал с ним, — медленно сказал Мобиус. — Мне не кажется. Это было слишком… конкретно. — Что конкретно он говорил? — психолог взял ручку. — Давайте хотя бы зафиксируем. Он открыл рот — и понял, что слова расползаются. Фразы, такие чёткие ночью, теперь выглядели, как взятые из его собственных лекций и чужих историй. «Вы нарушали границы. Вы думали, что выписка спасёт мальчика. Вы поцеловали пациентку. Вы используете меня как контейнер.» Каждую из этих фраз он мог легко приписать себе. На супервизии. В дневнике. В кошмаре. — Вещи, которые… не имеют отношения к делу, — выдавил он. — Но имеют отношение к Вам, — тихо сказал психолог. Мобиус сжал кулаки. — Я не пациент, — отрезал он. — Я этого и не говорил, — мягко ответил тот. — Я говорю, что Вам, возможно, сейчас сложнее отделить его слова от ваших собственных мыслей. Это важно зафиксировать, Мобиус. Не для того, чтобы поставить Вам диагноз, а чтобы Вы не оставались с этим в одиночестве. Слово «диагноз» всё равно прозвучало между строк. Он вдруг ясно увидел картинку: другая комната, другой стол, он на другом стуле. Психолог — на этом же месте. И знакомая фраза: «Расскажите, с чего началось». Часы перестали быть союзниками. Он ловил на себе странные моменты, когда время текло не туда. Вроде бы успел только что закрыть дверь кабинета, сделать пару пометок в истории болезни — поднимает глаза на часы, а стрелка перепрыгнула не на пять, а на сорок минут. Он мог поклясться, что не отвлекался. Ни звонков, ни стуков, ни разговоров. Просто — провал. — Вы опять забыли про обход, — упомянула как-то Наташа, без обвинения, просто констатируя. — Пациенты уже спросили. — Я был занят, — автоматом ответил он. — Работал с бумагами. — Полтора часа? — мягко удивилась она. — Но Вы сидели в кабинете с выключенным светом. Я думала, Вы ушли. Он не помнил, как выключал свет. Иногда — наоборот. Он был уверен, что прошло много времени: ты успел поговорить, поругаться, успокоиться, а на часах — десять минут. Как в коротком сне, где ты проживаешь неделю за секунду. Он начал ставить себе маленькие крестики в блокноте: «09:10 — вошёл в кабинет», «09:28 — вышел на обход». Иногда промежутки сходились. Иногда — нет. На полях этих отметок увеличивалось количество вопросов: «где пропало?» «был ли кто-то?» «сон?». Локи на фоне всего этого выглядел… странно нормальным. На группах — сидел в кругу, говорил немного, но по делу. Не шёл в нарочитый цинизм, не провоцировал. Пару раз даже кого-то успокоил. — Он меня успокаивает, — сказала одна пациентка, почти смущённо. — Он так… слушает. Психолог записывал:

《Поддерживает, обладает ресурсной позицией для других》

Мобиус сидел сбоку, у стены, и смотрел, как Локи кивает, как слегка улыбается, как ловко подбирает слово, чтобы не оттолкнуть, а подтолкнуть. Его раздражало не то, что Локи «хорошо себя ведёт». Его раздражало то, что Локи смотрит иногда на него — не как на врача. Как будто он — интересный случай. Этот взгляд был слишком знакомый: внимательный, чуть прищуренный, без осуждения, но с чёткой внутренней дистанцией. Так он сам смотрел на пациентов. Всегда. Теперь — на него так смотрели. Во время одной из групп Мобиус поймал его взгляд и вдруг явственно прочитал там вопрос, который не прозвучал вслух: «Ну что, как Ваш эксперимент? Разваливается?» Он отвёл глаза первым. Индивидуальные встречи стали напоминать допрос с двух сторон. — На прошлой нашей беседе Вы сказали, что… — начал Мобиус, заглядывая в свои записи. — На какой? — спокойно перебил Локи. — На последней. В… — он взглянул на дату в верхнем углу страницы. — В четверг. Вверху стояло: «Понедельник». — В понедельник, — машинально поправил он себя. — Вы говорили о своём одиночестве. — Это было на первой, — мягко уточнил Локи. — Тогда мы ещё не знали друг друга. Мобиус моргнул. — Мы встречались двенадцать раз, — ровно сказал он. — В том числе в четверг. — Девять, — согласился Локи. — Но четверг был… — он чуть прищурился, — для Вас выходным. Он произнёс это без злобы. Просто как факт, проверяемый по журналу. — Мы говорили в четверг, — упрямо повторил Мобиус. — В моём кабинете. Вы… тогда задавали вопросы про… Он осёкся. Про то, что никто, кроме него, не слышал. — Доктор, — Локи наклонил голову. — У нас реально немного разных расписаний. Ваше — в журнале. Моё — в Вашей голове. Фраза прозвучала почти мягко, почти заботливо. — Вы хотите сказать, — выдавил Мобиус, — что я придумываю наши сеансы? — Я хочу сказать, — тихо ответил Локи, — что иногда Вы приходите ко мне с историями, которых я не помню. И с вопросами, которые я не задавал. Он выдержал паузу. — Это… странно не отметить. Горло сжало. Слово «странно» было мягкой формой того, что любой другой назвал бы иначе. — Хорошо, — Мобиус заставил себя перевести разговор. — Давайте тогда останемся в том, что Вы помните. Он уткнулся в записи, цепляясь за буквы, как за факты. — Вы говорили о будущем. О том, что «пока не видите себя вне этих стен». Вы говорили это? — Говорил, — кивнул Локи. — Тогда. — И сейчас? — Сейчас — вижу, — спокойно сказал он. Пауза. — Где? — спросил Мобиус. — В жизни, — просто ответил Локи. — Не в Ваших бумагах. Слишком общий ответ. Слишком легко от него отмахнуться. Но голос прозвучал так, будто за этим стояла уже какая-то внутренне принятое решение. — И где Вы себя… конкретно представляете? — всё-таки уточнил он. — Не здесь, — Локи чуть улыбнулся. — И не под Вашим наблюдением. Он посмотрел на него так, что захотелось отодвинуться. — Я скоро уйду отсюда, доктор, — произнёс он спокойно. — Реально. Не в Ваших провалах. Он выдержал паузу. — А Вы? Мобиус почувствовал, как у него внутри что-то проваливается ещё на этаж ниже. — Что — я? — голос стал глухим. — Сможете? — мягко уточнил Локи. — Уйти. Он слегка развёл руками, показывая вокруг: палата, стены, клиника. — Отсюда. От меня. От всего этого. Он сделал ударение на «меня» чуть иначе, чем на всё остальное. — Или останетесь? Смотреть. Писать отчёты. Разговаривать со мной там, где все остальные видят пустой кабинет. В голове шумело. Перед глазами вдруг всплыл образ из чужого отчёта:

《Пациент описывает сложную систему отношений с персоналом, которую никто, кроме него, не подтверждает》

Когда-то он сам писал это. О других. — Моя задача, — хрипло сказал он, — довести Ваше лечение до конца. — Конечно, — Локи кивнул. — Вы же всегда доводите. До конца. «До конца» прозвучало двусмысленно. Он сам вспомнил мальчика, выписку, три дня, звонок ночью. — И что будет, когда Вы решите, что со мной всё «достаточно хорошо»? — спросил Локи. — Вы сможете подписать? Он смотрел не как пациент, спрашивающий об выписке. Как врач, проверяющий коллегу на профпригодность. — Это не только моё решение, — выдавил Мобиус. — О, да, — мягко отозвался Локи. — Коллективное. Консилиум. Прекрасный способ спрятаться. Он чуть наклонился вперёд. — Но Вы же знаете, что в итоге всё равно будете сидеть здесь один, — тихо добавил он. — Перед бумагой. Перед зеркалом. Передо… мной. Он улыбнулся. — И ставить подпись. Грудь сдавило так, что он на секунду не смог вдохнуть. Локи откинулся к стене. — Я старался быть хорошим пациентом, доктор, — продолжил он. — Честно. Не буйствовал, не шёл в открытый конфликт. Он посмотрел прямо, очень спокойно. — Но иногда мне кажется, что я здесь только для того, чтобы Вы наконец увидели, как выглядит всё это… с другой стороны стола. Из его уст это звучало не как манипуляция. Как диагноз. Тот, что он сам когда-то боялся услышать. Мобиус почувствовал, что снова теряет время. Не в смысле минут — в смысле опоры. Вчера, сегодня, четыре дня назад — всё слиплось в одну вязкую массу. Только отдельные точки были острыми, как булавки: зеркало, надпись, царапины, фраза «а что, если Вы мой доктор только в своей голове?». Он встал слишком быстро. — На сегодня достаточно, — сказал он. Локи кивнул. — Вам — да, — тихо ответил он. — Мне — ещё нет. — Что это значит? — спросил Мобиус. Локи посмотрел на него так, как сам когда-то смотрел на людей, которые пытались шутить над собственным крахом. — Это значит, — сказал он, — что мне скоро будет легче уйти, чем Вам. На губах появилась лёгкая, почти сочувственная улыбка. — Меня выпишут, доктор, — произнёс он. — Рано или поздно. Он сделал паузу. — А Вас? Мобиус на секунду действительно не понял, о чём речь. О клинике? О профессии? О его собственной голове? Ответа не было. Был только ощущаемый кожей взгляд: спокойный, внимательный, чуть прищуренный. Взгляд человека, который сидит на кровати в палате. И смотрит на врача как на того, кого, возможно, скоро начнут обсуждать на другом совещании, в другом протоколе.

《Пациент: Мобиус.

Провалы в памяти. Искажения реальности. Особая фиксированность на одном из больных》

Он закрыл за собой дверь палаты и понял, что понятия «внутрь» и «наружу» больше не кажутся очевидными. Из какого помещения он сейчас вышел? Из палаты Локи? Или из той, в которой сидел он сам все эти годы, только уверенный, что ключ — у него?