Искажение

Он привык смотреть сам. Отмечать мелочи, ловить микрожесты, считать, сколько раз за сеанс пациент отвёл взгляд, когда речь зашла о матери, а сколько — когда о смерти. Он не сразу понял, что теперь считают... его. Сначала — просто ощущение тяжёлых, вязких взглядов в коридоре. Не таких, как обычно — мимоходом, с уважением или раздражением. А длинных, цепких. Наташа пару раз задерживала глаза на нём дольше, чем надо. Не как женщина, хотя пусть бы и так, было бы легче. Он нет, как человек, который оценивает состояние. — Усталый Вы, доктор, — сказала она как-то, когда он подписывал журнал. — Совсем бледный. — Здесь не курорт, — отрезал он. — Тут и не морг, — тихо ответила она. Он тогда списал это на плохое чувство юмора. Потом заметил, что охранник, тот самый, который раньше лениво шутил про «реальных психов», стал при его появлении выпрямляться и прекращать разговоры. Экран с камерами переключался слишком быстро, будто он что-то прятал — хотя прятать было нечего. Психолог, с которым он обычно спорил до хрипоты о диагнозах, вдруг стал мягким. Настоящим, кабинетным. — Мобиус, — сказал он однажды, когда они расходились после группы. — Слушай… Зайди ко мне как-нибудь. Не как врач к врачу. Как человек к человеку. — У меня нет времени на дружеские беседы, — буркнул он. — Я имею в виду… профессиональную супервизию, — поправил тот. — Ты же знаешь, что это… нормально. «Нормально». Слово, которое пациенты слышали в его устах десятки раз. Теперь оно раздражало. Он отмахнулся. До какого-то момента. Толчок случился в самый тупой момент — в ординаторской, между графиком дежурств и холодным чаем. Он сидел за столом, уткнувшись в историю болезни Локи, и видел одно и то же предложение:

《Эмоциональное вовлечение врача требует…》

Дальше шли разные варианты: «…контроля…ограничения…супервизии?» Он не мог выбрать слово. За спиной послышался шорох бумаг, лёгкий звон кружки о раковину. Потом — голос. — Ты заметил, что уже десять минут смотришь на одну строчку? Мобиус обернулся. В дверях стоял психиатр из соседнего отделения — Тони. Из тех, кто всегда держался немного в стороне, но всё видел. — Работаю, — коротко ответил Мобиус. Тони подошёл ближе, бросил взгляд на папку. — Лафейсон? — без удивления спросил он. — Кто бы сомневался. — Тяжёлый случай, — сухо сказал Мобиус. — Нужен особый подход. — Да уж, — протянул Тони. — Особый. Он стянул стул, сел напротив, как-то слишком спокойно, словно у него было всё время мира. — Слушай, — начал он, — я не люблю вот эти «давай поговорим», честно. Но давай всё-таки поговорим. — У меня обход, — автоматически отозвался Мобиус. Тони посмотрел на часы. — Обход у тебя через сорок минут, — спокойно сказал он. — Я проверял расписание. А сейчас у тебя… белый шум. Он кивнул на папку. — Ты там десять минут ни одной буквы не дописал. Агрессия поднялась моментально, как жар. — Ты пришёл следить, сколько я смотрю на строчку? — резко спросил Мобиус. — Или у тебя есть свои пациенты? — Есть, — беззлобно ответил Тони. — И один из моих пациентов — ты. Пауза. — Не в картотеке, — сразу добавил он, видя, как напряглось лицо. — Пока. Но в моём поле зрения — да. — Очень смешно, — сказал Мобиус. — Вы там коллективно решили, что я… зациклился? — Не коллективно, — поправил Тони. — К этому выводу можно прийти и без консилиума. Он переложил ноги, опёрся локтями на стол. — Ты слишком зациклился на одном пациенте, — произнёс он прямо. — Это видно всем, кроме тебя. Слова ударили неожиданно честно, без обёртки. — Вы должны быть внимательны к опасным пациентам, — жёстко ответил Мобиус. — Если остальные предпочитают не замечать… — Мы замечаем, — спокойно перебил его Тони. — В том числе — то, как ты каждый разговор сводишь к нему. Как ты на совещаниях говоришь о Лафейсоне больше, чем о всех остальных вместе. Как ты… Он сделал паузу, подбирая слово. — …горишь, — закончил он. — Не в хорошем смысле. — По-моему, я просто делаю свою работу, — холодно сказал Мобиус. — Кому-то же нужно. Пока остальные… — Пока остальные видят, что у них один пациент, — не повышая голос, сказал Тони. — А не одна идея фикс. Фраза повисла, как удар дверью. — Знаешь, как это называется в наших картотекках? — продолжил Тони. — «Фиксация на объекте». Погугли, если забыл. Он говорил без издёвки. И именно поэтому было хуже. — Ты сейчас звучишь как я, когда читаю лекцию студентам, — сквозь зубы отозвался Мобиус. — Возможно, — кивнул Тони. — Потому что сейчас ты в роли студента. Который не замечает, как сам заходит туда, куда до этого водил других. Мобиус хотел встать. Закрыть папку. Сказать что-нибудь вроде «мне некогда слушать этот бред». Но тело не двинулось. — Ты сам заметил, что у тебя… провалы? — тихо спросил Тони. — С часами. С датами. — У меня… просто усталость, — выдавил он. — Недосып. — И зеркала пишут надписи от недосыпа? — так же тихо спросил Тони. У него перехватило дыхание. — Что? — резко повернулся он. — Наташа рассказала? — Наташа ничего не «рассказала», — спокойно ответил Тони. — Она спросила: «Слушай, Мобиус, кажется, что-то видел в зеркале, но там ничего не было. Я беспокоюсь». Он развёл руками. — Вопрос справедливый. Ты бы сам обеспокоился, если бы это был твой коллега. Мобиус прикусил язык, чувствуя, как внутри поднимается тошнота — не от слов, а от того, насколько это всё… знакомо. — Это был разовый эпизод, — жёстко сказал он. — В условиях стресса. — Разговоры с пациентом, которых никто, кроме тебя, не фиксирует? — продолжил Тони. — Разовый эпизод? Он чуть наклонил голову. — Или нет? Мобиус собрал всё. Фразы, ситуации, обрывки. То, что сейчас Мобиус считалось «контекстом дела», в устах другого стало симптоматикой. — Ты следишь за мной? — тихо спросил он. — Я за тобой наблюдаю, — поправил Тони. — Как за врачом, который может выгореть, слететь, сорваться. Мы же всё это видели сотни раз. — Я не срывался, — отрезал Мобиус. — Ты кричал на совещании, что пациент «держит всех за ниточки», — мягко напомнил Тони. — У нас это, знаешь ли, считается срывом. Он на секунду замолчал, потом добавил: — И ты говорил о «гипнозе». Вполне серьёзно. Вот оно. Слово, которое он сам за собой замечал. Слово, которое он раньше исключал из словаря, когда речь шла о тяжёлой психиатрии. — Я просто… искал объяснение, — глухо сказал он. — Рациональное. — «Гипноз» — рациональное? — поднял бровь Тони. — В отделении с камерами, браслетами и контролем препаратов? Внутри что-то дёрнулось. — А может, — вдруг выдохнул Мобиус, — он действительно что-то делает? Он сам услышал, как нелепо это звучит, но остановиться не смог. — Что-то подмешивает, — продолжил он, — в воду, в еду. Или подсыпает… психоделик. Микродозы. Что-то, что вызывает такие эффекты. Галлюцинации, провалы. Это объяснило бы… — Так, стоп. — Тони поднял руку. Не резко, но твёрдо. Он посмотрел на него внимательнее, словно на пациента, который вдруг устремился в паранойю. — Воду у нас берут из одной системы. Еду готовит кухня, которая под контролем. Препараты выдаются по схеме, которую составил, между прочим, ты. Он говорил мягко, но каждое слово было гвоздём. — Если ты хочешь поверить, что Лафейсон каким-то образом обходит всю систему безопасности, подмешивает тебе одному LSD и управляет твоими снами через вентиляцию… — он развёл руками, — то это не выглядит рациональным объяснением. Он выдержал паузу. — Это выглядит как бредовая интерпретация, — произнёс он спокойно. — Типичная для умного, перегоревшего врача, который не выдержал нагрузку. Мобиус уставился в стол. Слово «бредовая» резануло. — Ты… серьёзно думаешь, что я болен? — спросил он. Он пытался сделать голос ровным, но вышло хрипло. — Я серьёзно думаю, что ты в зоне риска, — честно сказал Тони. — И что если ты сам этого не признаешь и не начнёшь с этим работать — за тебя это признают другие. Он чуть склонился вперёд. — И тогда уже вопрос, кто будет сидеть на чьём месте, станет не таким теоретическим. В голове вспорхнула картинка: Палата. Кровать. Он на ней. Кто-то в белом халате напротив. Он сглотнул. — Я… знаю, что с Лафейсоном что-то не так, — выдавил он. — Он не просто пациент. Он… Слова рассосались. «Он что? Считает меня? Знает мои секреты?» — Что он? — мягко спросил Тони. — Он использует всё, что я говорю, против меня, — наконец выдавил Мобиус. — Всё, что я когда-то… думал. Он говорит вещи, которые… Он осёкся. Которые он сам себе говорил. Ночами. В блокноте. В голове. — …которые звучат так, будто он сидит у меня в голове, — закончил он почти шёпотом. Тони не вскинул брови, не улыбнулся. Только кивнул. — Вот, — сказал он. — Наконец-то формулировка, с которой можно работать. Он откинулся на спинку стула. — Иногда у нас есть пациент, — начал он медленно, словно читал лекцию, но не для студентов, а для одного слушателя, — который становится точкой сборки. На него всё навешивается: страх, вина, секреты, прошлые ошибки. Он — удобный контейнер. Слова, которые раньше звучали из его собственных уст, теперь отражались от него. — Через него психика вытаскивает наружу то, что давно пора было увидеть, — продолжал Тони. — И, да, такое ощущается, как «гипноз» или «психоделик». Потому что ты вдруг видишь свои же мысли в чужом рту. Он посмотрел прямо. — Но это не значит, что их туда подсыпали. Это значит, что ты сам их туда вложил. — Прекрасная метафора, — устало сказал Мобиус. — Только я всё ещё врач. Не пациент. — Пока, — спокойно ответил Тони. — И я хочу, чтобы так оставалось. Он перевёл дух. — Поэтому я прошу, не как начальник и не как обвинитель, — тихо сказал он. — Пройди беседу. Со мной. Официально. Для себя. Он поднял ладонь, не давая ему возражать. — Назови как хочешь: супервизия, консультация, технический разбор. Но суть одна: ты сейчас нужен не только своим пациентам. Ты нужен себе, хотя бы чуть-чуть. Несколько секунд Мобиус молчал. У него в груди, как под рёбрами, шевелилось что-то очень знакомое — то, что он столько раз видел в чужих глазах, когда произносил: «вам нужна помощь». Отвращение. Страх. И тихое, почти бессильное: «А вдруг правда?» — А если я откажусь? — спросил он. — Тогда за тебя поговорят другие, — без пафоса сказал Тони. — Наташа уже обеспокоена. Охрана уже пишет служебные. Главврач уже заметил твои отчёты. Он развёл руками. — Пока ты сам говоришь «мне нужна помощь», это одна история. Когда это за тебя говорят протоколы — совсем другая. Мобиус закрыл глаза на секунду. «Что этот псих со мной сделал?» Фраза возникла сама. Не «что сделала нагрузка». Не «что сделал недосып». Именно он. Локи, сидящий на кровати, с блокнотом. Локи, который смотрит, как он смотрел когда-то сам. Локи, который говорит теми словами, которыми он боялся думать. «Может, правда подлил? Может, были микродозы? Какие-то новые вещества, о которых я ещё не читал? Может, это всё можно объяснить химией, а не тем, что у меня… едет крыша?» — Если бы он мог подлить тебе что-то, — негромко сказал Тони, будто читая эти мысли по лицу, — он бы уже давно был где-то ещё. Не в нашей палате. Он чуть улыбнулся, без злости. — Поверь, если среди нас есть гений-психоделический манипулятор, это точно не парень в серых штанах с браслетом. Он кивнул на папку. — Это ты, Мобиус. Ты сам себе так жизнь раскрасил. Он вдруг почувствовал усталость — не ту, физическую, которая от недосыпа. Ту, которая наступает, когда сопротивление становится тяжелее, чем признание. — Хорошо, — выдохнул он. — Допустим. Беседа. Слово прозвучало как приговор. И как облегчение одновременно. — Но после смены, — добавил он. — Не при пациентах. — После смены — идеально, — кивнул Тони. — Я буду у себя. Он поднялся, уже собираясь уходить, но остановился. — И, Мобиус, — сказал он, — когда ты в следующий раз пойдёшь к Лафейсону… — Я пойду, — обречённо усмехнулся тот. — Конечно пойдёшь, — так же усмехнулся Тони. — Просто попробуй хотя бы на пять минут посмотреть на него не как на «психопата, который сломал тебе голову», а как на зеркало. Он кивнул в сторону папки. — И посмотри, кого именно ты там так боишься увидеть. Он ушёл, оставив после себя привычный запах табака, старого кофе и чего-то ещё — профессионального цинизма с примесью заботы. Мобиус остался за столом один. Перед ним лежала история болезни Локи. Его собственный блокнот. Расписание на день. Он взял ручку, раскрыл блокнот на новой странице и пишет:

《Беседа с коллегой. Фиксация на пациенте.

Идея гипноза, психоделика — защитная.

Вопрос: действительно ли всё началось с Локи… или он просто оказался первым, кто сказал вслух то, что давно знал я?》

Рука дрогнула. Под этим он, почти не думая, добавил ещё одну строку:

《Если это гипноз — кто кого загипнотизировал?》

Он выдохнул, закрыл блокнот, убрал его в ящик. Через двадцать минут он уже шёл по коридору к палате номер семь. И не знал, кто сейчас кого будет «смотреть». Локи — его? Или он — наконец себя, отражённого в чьих-то зелёных глазах, от которых уже не убежишь?