Искажение

Локи сидел так, как сидят люди, которые не собираются атаковать. Ноги на полу, спина к стене, руки на коленях. Даже блокнот убрал в тумбочку, когда Мобиус вошёл. — Добрый день, доктор, — спокойно. Мобиус сел напротив, чуть дальше, чем обычно. Между ними — столик. Между ними — всё, что ещё можно назвать дистанцией. — Как Вы себя чувствуете? — голос получился ровным. Слишком ровным. — Лучше, — коротко ответил Локи. — Сплю. Ем. Читаю. Он выдержал паузу. — О Вас думаю. Полшага в сторону границы — сразу. — Мы сегодня не… — Мобиус сделал пометку в листе, даже не глядя. — Не будем обсуждать меня. Только Вас. — Вы уверены, что это возможно? — тихо. — Вполне, — отрезал он. — Мы в клинике, а не… Слово «сне» так и повисло под языком. — Хорошо, — кивнул Локи. — В клинике, так в клинике. Спрашивайте. Он был идеален. Омерзительно идеален. На любой вопрос — правильный ответ. Сухой, без излишнего драматизма, с дозой рефлексии, с готовностью «работать над собой». — Вы всё ещё думаете о своих… признаниях? — Мобиус смотрел в лист, а не в лицо. — О «восьмидесяти»? — спокойно переспросил Локи. — Да. — Есть ли у Вас ощущение вины? — Есть понимание, что это… — он чуть скривил губы, — патологический способ заявить о себе. Он произнёс слово «патологический» так, будто проглатывал чужой учебник. — Тогда почему Вы это сделали? — Мобиус отметил себе: посмотреть старое первичное интервью, если оно вообще являлось «старым», а не придуманным им же. — Потому что так проще всего заставить Вас смотреть, — честно сказал Локи. — Сказать: «я опасен» — самый быстрый способ собрать вокруг себя внимание. Он сделал паузу, потом приветливо уточнил: — Вы же знаете. В горле чуть дернулось. Как будто там повис смех, который не имел права выйти. — То есть Вы всё… придумали? — Мобиус заставил себя поднять взгляд. — Восьмидесяти жертв никогда не было? — Я не знаю, — спокойно ответил Локи. — У меня в этом месте ...провал. Он не моргнул. — Но я знаю, что крайне удобно записать себя во «всесильных монстров», когда всю жизнь чувствовал себя никем, — продолжил он. — В этом есть глава из любого учебника по нарциссической защите, разве нет? Уголок губ чуть дрогнул. — Я читаю литературу в библиотеке, доктор. Не только романы. Его ответы были как по методичке.

《Признаёт патологичность.

Берёт ответственность.

Осознаёт защитные механизмы》

— Вы говорили, что… Вам нравилось, когда Вас боятся, — напомнил Мобиус. — Нравится, — честно поправил Локи. — Но сейчас мне больше нравится, когда меня… слышат. Он едва заметно пожал плечами. — Страшно — это тоже вид связи. Но сильно проигрывает интересу. «Всё... идеально» Любой супервизор отдал бы ему орден за такую формулировку. — Что Вы чувствуете ко мне сейчас? — спросил Мобиус. Специально, прямым текстом, чтобы не оставалось потом «я не уточнил». — Благодарность, — без паузы. Слишком быстро. — За что? — За то, что Вы… — Локи чуть задумался, выбирая слово, — делали свою работу, даже когда Вас откровенно ломало. Он посмотрел прямо. — И… привязанность, — добавил. — Она есть. Я не буду делать вид, что её нет. Это тоже… нормально. — А в обратную сторону? — Мобиус рисковал, но врать уже не получалось. — Как Вы думаете, что я чувствую по отношению к Вам? — Вы хотите услышать учебник? — мягко спросил Локи. — Или правду? — Попробуйте без учебника, — ответил Мобиус. — Вы злитесь, — сразу сказал он. — За то, что я увидел Вас слишком быстро. Он чуть наклонил голову. — И Вам стыдно, — добавил. — За то, что Вы… не отличаете, где я заканчиваюсь и начинаются Ваши собственные призраки. Каждое слово — в цель. Словно он не «работал над собой», а неделю читал личный дневник врача. — С точки зрения учебника, — спокойно продолжил Локи, — Вы испытываете ко мне амбивалентную привязанность. Влечение плюс агрессия. Он чуть улыбнулся. — Но я понимаю, что «влечение» мы в карточке всё равно не напишем. — Мы не будем писать в карточке ничего, что не относится к лечению, — сухо сказал Мобиус. — Конечно, — легко согласился Локи. — Там и так хватит интересного. Он провёл пальцами по колену, словно смахивая пыль. — Вы ведь сегодня пришли, уже зная, что о Вас говорят в ординаторской, — негромко сказал он. — Чувствовали на себе их взгляды. Мобиус сжал ручку сильнее. — Я много лет здесь работаю, — жёстко отозвался он. — Взгляды меня не пугают. — Они Вас не пугают, — мягко сказал Локи. — Они Вас… раздевают. Он чуть склонил голову. — И впервые за долгое время Вы — не тот, кто смотрит, а тот, на кого смотрят. — Откуда вы… — начал Мобиус и тут же осёкся. «Откуда Вы это знаете?» — нельзя спрашивать бесконечно. — Оттуда же, откуда Вы знаете, когда пациент вам врёт, — ответил Локи. — По мелочам. Он чуть кивнул на его руку. — Вы больше трогаете лицо. Жмёте ручку, как удавку. Смотрите не на меня, а… — он повёл взглядом в сторону стены, — в ту точку, где, наверное, пытаетесь найти выход. Он дышал ровно. Говорил ровно. Но что-то было не так. Не в словах, не в позе. В мельчайших штрихах. Иногда взгляд ускользал чуть в сторону, когда речь заходила о его «признаниях». Иногда губы дрожали слишком быстро — не от волнения, а от сдерживаемого смеха. Он отлично играл роль «хорошего пациента, осознавшего свою патологию». Слишком хорошо. — Я… рад, что Вы так… — Мобиус подбирал нейтральное слово, — структурированы сегодня. — Я готов к выписке, — прямо сказал Локи. Вот это — не по учебнику. Так обычно не говорят. — Это решаем не только мы вдвоём, — аккуратно ответил Мобиус. — Есть консилиум. Документы. — Конечно, — легко согласился он. — Но Вы же понимаете, что это — вопрос времени. Он чуть улыбнулся. — Я правда много работал, доктор. И не только для Вас. Фраза звучала, как тонкий укол. — Вы говорите это так, будто хотите меня… успокоить, — сказал Мобиус. — «Верьте, я больше не опасен». — Я говорю это так, — тихо ответил Локи, — потому что Вы — единственный, кто ещё верит, что я когда-то был опасен. Он сделал паузу. — И единственный, кому сейчас страшно меня потерять. Воздух в палате стал плотным. — Вы много на себя берёте, — выдавил Мобиус. — А Вы много на меня накладываете, — мягко парировал Локи. Он чуть подался вперёд, но не пересёк невидимую линию. — Я скажу Вам то, что Вы так хотите слышать, — спокойно произнёс он. — Я сожалею. О тех, кого мог ранить. О том, что использовал страх как инструмент. О том, что Вас… Лёгкая пауза. — …задел так глубоко. Фразы — как будто из шаблона. Идеальная исповедь. Правильные акценты, правильные сожаления. Если бы Мобиус не слышал ночью другие слова — «контейнер», «ты не врач», «ты меня сам придумал» — он бы, возможно, поверил. — Я готов жить иначе, — продолжал Локи. — Без этих игр. Без… легенды про восемьдесят тел в моём подвале. Он чуть усмехнулся. — Если она вообще когда-то была больше, чем образом. — И почему я должен Вам верить? — спросил Мобиус. Он рассчитывал на ещё один правильный ответ. «Потому что я честен», «потому что Вы меня знаете», «потому что я стабилен». Локи несколько секунд молчал. Потом сказал совершенно не по-учебниковски: — Не должны. И тихо добавил: — Но всё равно верите. Эти четыре слова попали туда, где у него болело сильнее всего. Смену он дотянул на каком-то автопилоте. Раздал таблетки. Подписал бумаги. Сухо кивнул на совещании. В отделении всё было ровно — пациенты, как по часам, кто плачет, кто смеётся, кто торгуется за дозу. К ночи город за окном слипся в одну чёрную массу с редкими жёлтыми окнами. Дома Мобиус сел на край кровати и долго смотрел на руки. «Верю ли я?» Он лег поздно. Сон всё равно был уже где-то рядом, ходил вокруг, как хищник — ждёт, когда жертва перестанет дёргаться. И он провалился. Сначала было просто ощущение веса. Не страха. Тела. Кто-то сел ему на бёдра, прижал к матрасу — не грубо, а так, как делают те, кто знает, что их ждут. Запах — не стерильной клиники. Тёплый, живой, с чем-то знакомым: дешёвое мыло, табак его же одежды, что-то тёплое. — Вот так, — прошептали у самого уха. — Наконец-то без белой стены между нами. Голос различить было легко. Он мог бы узнать его среди сотни. Мобиус хотел спросить «это ты?», но губы были заняты. Поцелуй упал резко, без прелюдий. Не тот героически правильный, нежный, каким он себе когда-то представлял «уместную близость». Жадный. С голодом в нём самом, не в чужом. Локи упёрся ладонями ему в грудь, облокотился, качнулся вперёд, садясь глубже. Бёдра Мобиуса отозвались горячей болью и облегчением одновременно. Он видел его смутно. Не лицо целиком, а обрывки: изгиб шеи, блеск зелёных глаз в полутьме, приоткрытые губы, когда тот отрывался на вдох. — Смотрите, доктор, — тихий смех, — Вы всё-таки живой. Руки сами нашли его бока. Пальцы вцепились, как будто боялись, что тот исчезнет. Он чувствовал под ладонями кожу, горячую, гладкую, под ней — мышцы, живые, сильные. Локи двигался, как акробат: точно, выверенно. Каждый толчок — как удар током вдоль позвоночника. Сознание оставило только рваные, яркие куски: вес на себе, горячее трение, его собственный стон, вырвавшийся так громко, что стал стыдным. — Тише, — прошептал Локи, наклоняясь к горлу. — Нас могут услышать. Кто? Коллеги за стеной? Пациенты? Его собственная вера в то, что он «не такой»? Мобиус вцепился ему в спину, ногти сами царапали кожу, желая держать, задержать, не отпускать. — Не отпущу, — выдохнул Локи, будто прочитал. — Пока Вы не скажете. Он опёрся ладонями по обе стороны от его головы и поцеловал снова — глубже, жёстче. Мир сузился до этого: дыхание, движение, шепот у самого уха. — Поверь мне, — прозвучало совсем близко. — Просто в этот раз — поверь мне, а не своим страхам. Он хотел сказать «нет». Вышло — «да» и стон. И он поверил. В этот момент — только в это: в тепло сверху, в вес на себе, в то, что он не тонет в белых стенах один. Проснулся он как от броска. Дёрнулся так резко, что простыня сбилась в ком, сердце колотилось, будто он бежал. Комната — его. Никаких тел сверху. Никакого чужого дыхания. Только он и тихий гул города за окном. Он лежал, пытаясь выровнять дыхание, и чувствовал, как всё тело гудит. Стыдно было даже одному. «Сон. Просто сон. Очередная…» Слово «галлюцинация» даже про себя было трудно произнести. Он опустил руку вниз, на бедро. Ткань пижамных штанов была влажной. Он выругался шёпотом. — Отлично, доктор, — выдавил. — Просто замечательно. Сел на край кровати, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. Он собирался встать, когда что-то заметил. На его запястье, чуть выше косточки, кожа была обхвачена пятнами — жёлто-синими, только начинающими проступать, но уже понятными. Четыре овальных отметины. И одна с другой стороны — от большого пальца. Как будто кто-то держал его за руку. Крепко. Сжимал, когда тот пытался вырваться… или наоборот, когда сам тянул. Он поднял запястье ближе к глазам. Провёл пальцем по этим следам. Болело. Реально. Не фантом. Он перебрал варианты. «Ударился. Сильно сжал сам. Во сне прижал руку к спинке кровати» Ни одна картинка не вставала. Только та, где кто-то — Локи — наклоняется к нему, шепчет «поверь мне», и пальцы сжимаются на его запястье, не давая оттолкнуть. Он сел на край кровати, глядя на свою руку, как на чужую. Боль от синяков была крошечной, раздражающей. Но она была. Не сон. — Я же… не выдумал тебя. — прошептал он в пустоту, сам не поняв, к кому обращается — к Локи или к своей голове. Ответа не было. Только слабый отпечаток пальцев на коже, как подпись под чем-то, что он давно перестал контролировать. «Верь мне» — прозвучало в памяти. В кого из них двоих ему сейчас надо было верить — он уже честно не знал. Дежурство в эту ночь не должно было быть тяжёлым. Пара стабильно тяжёлых, пара тревожных, один новый приём — и длинные, тягучие часы в тишине отделения, которое ночью дышало иначе. Он пришёл позже обычного. Вроде бы тот же коридор: вымытый линолеум, дежурная лампа у поста, светящаяся зелёная табличка «Выход». Только всё казалось… чуть размытым. Наташа кивнула ему, забирая документы. — Тихо сегодня, — сказала она. — Как раз под дежурство. — Отлично, — ответил он. — Мне только тишины и не хватало. Она чуть нахмурилась, но промолчала. Кабинет ждал его чёрным прямоугольником в конце коридора. Он шёл к нему как к убежищу: «Сейчас, закрою дверь, включу лампу, разложу бумаги, приду в себя» И остановился. «Свет?» Под дверью полоска света. Он ясно помнил, что уходя, выключал всё. Сердце дрогнуло. Он мог бы позвать охрану. Мог бы сказать: «проверьте, кто там». Не позвал. Вставил ключ в замок. Повернул. Щеколда щёлкнула. Он толкнул дверь. Локи сидел в его кресле. Нога на ногу, локоть на подлокотнике, голова чуть откинута назад. Как дома. — Вы вернулись, — сказал он, даже не удивившись. — Я знал, что вернётесь. Мобиус не двинулся. — Как ты сюда попал? — голос прозвучал хрипло. — Дверь была закрыта. — Вы сами открыли, — мягко напомнил Локи. — Как всегда. Уголок губ дрогнул. — Это мой кабинет, — сказал Мобиус. — Пациенты сюда не заходят. — Конечно, — кивнул он. — Всё это… Он поднялся, медленно, без резких движений, и подошёл ближе. Свет лампы лег на его лицо — слишком чётко, слишком живо. Он наклонился к нему, так близко, что Мобиус почувствовал дыхание у самого уха, и шепнул: — Это всё в Вашей голове. Пауза. Тепло дыхания. — Но Вы всё равно верите мне, — он почти коснулся губами уха, — а не им. Мобиус закрыл глаза на секунду. «Им» — Наташе, Тони, коллегам, журналам, камерам. «Мне» — тому, кто не должен был иметь такого веса. — Если это в моей голове, — выдавил он, — то почему я чувствую твои пальцы на своём запястье? Локи опустил взгляд. Поймал его руку, очень аккуратно, как будто это правда был пациент, боящийся причинить боль врачу. Пятна от хватки уже проступили яснее — жёлто-синеватые, болезненные. — Красиво, — тихо сказал он. — Почти как браслет. Пальцы мягко обвели контур. — Вы сами не верите в то, что это… случайно, — добавил он. — Иначе не пришли бы сюда сегодня. — Здесь камеры, — глухо напомнил Мобиус. — Здесь… реальность. — Реальность, — Локи легко качнул головой. — Хорошее слово. Очень удобное. Он поднял глаза. — Скажи честно, доктор, — голос стал тише. — Ты точно знаешь, где она заканчивается? «Нет» Щелчок ключа прозвучал почти интимно. Локи вытянул руку у него из пальцев, обошёл его и спокойно повернул ключ в замке изнутри. — Что ты делаешь? — спросил Мобиус. — Закрываю дверь, — так же спокойно ответил он. — Чтобы нас не беспокоили. — Нас? — в голосе прозвучало то, чего он не хотел слышать. — Ты же этого хочешь, — мягко. — Хоть кто-то должен это вслух сказать. Он повернулся к нему лицом, не спеша. Шаг — ещё шаг. Они оказались почти вплотную. — Ты… пациент, — попытался зацепиться Мобиус. — Я — врач. Это… — Нарушение границ? — подсказал Локи. — Серьёзное, этически недопустимое, угрожающее профессии и репутации? Каждое слово — его же лекции. Его же формулировки. Он сделал ещё полшага — теперь уже без разрешения. — Тогда скажи «нет», — тихо сказал он. — Сейчас. И я отойду. Глаза — зелёные, ясные, слишком трезвые для «больного». В них не было вызова. Только — просьба. И что-то опасное под ней. Мобиус открыл рот. «Скажи "нет"» Вместо этого вышло: — Ты… не понимаешь, во что это… Локи не дал договорить. Касание было почти робким. Он наклонился и коснулся его губ осторожно, как будто проверяя, можно ли вообще к нему прикасаться. Ничего яростного, ничего насильного. Простой, человеческий поцелуй. Тот самый, который никогда не должен был случиться. Мобиус мог отстраниться сейчас. Мог. Но губы сами ответили. Сначала сдержанно, почти «в порядке эксперимента» — вот так, наверное, оправдывали себя многие. Потом — глубже. Локи тихо втянул воздух, будто не ожидал. Пальцы сжались на его запястье — там, где ещё болели следы. — Вот видишь, — прошептал он между поцелуями. — Ты выбираешь меня. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В них было всё, чего он боялся: мольба, благодарность, страх, интерес. И — признание. — Ты хочешь верить, что я тебя сломал, — тихо сказал Локи. — Так легче. Но правда в том, что мне достаточно было сесть и… ждать. Он едва заметно улыбнулся. — Ты сам пришёл. Его ладони легли Мобиусу на грудь. Пальцы крепче, чем хотелось бы. — Если это сон, — шёпот почти коснулся губ, — проснись. Он чуть прикусил нижнюю губу. — Если это реальность… — он смотрел прямо в глаза, — тогда реши, на чьей ты стороне. На их. Или на своей. На «их» — протоколы, коллеги, камеры. На «своей» — всё то, чего он себе запрещал четыре десятка лет. Мобиус сделал шаг. Не назад. Вперёд. Ещё. Локи отступал от него, пока не упёрся бёдрами в стол. Она была до смешного узнаваема: та самая поверхность, на которой он годами раскладывал истории чужой боли. Теперь на ней сидел Локи. Чуть опираясь на руки. — Вот и всё, — тихо сказал он. — Ты сделал выбор. Сначала это было почти нежно. Мобиус провёл ладонью по его щеке, как делает врач, проверяющий реакцию зрачка. Большим пальцем — по линии скулы, по углу рта. Локи закрыл глаза на секунду, как будто этот жест был для него важнее любого поцелуя. — Посмотри, — попросил он. — Я хочу, чтобы ты видел именно меня. Не мальчика, не ту девушку, не свои грехи. Меня. Он смотрел. Близко — так близко, как не имел права. Каждое движение отдавало по нервам. Когда он согнулся, наклоняясь, стол чуть скрипнул. Локи встряхнул плечами, словно сбрасывая с себя чью-то тень, и сам потянулся к нему. Поцелуй стал глубже, сильнее. Тело отозвалось слишком быстро, слишком жадно. Не было уже «правильно/неправильно». Было — «есть/нет». Он сжал его бедра, подтягивая ближе к себе, и на секунду ощутил то же, что ночами в кошмарах и фантазиях: вес, тепло, слишком реальное трение. Только сейчас — это был не безликий силуэт. Это был Локи, который задыхался у него у губ, едва слышно выдыхая его имя. — Мобиус… Он сам не заметил, когда поцелуи стали грубее. Локи не отстранялся. Он сам притягивал его за ворот, за плечи, пальцы вцеплялись в ткань халата, как утопающий держится за спасательный круг. Стол заскрипел сильнее, когда Мобиус прижал его спиной к лакированной поверхности, перекинув его ногу себе на бедро. Было жарко. Необъяснимо жарко для помещения, где обычно приходится надевать свитер. — Скажи, что хочешь этого, — выдохнул Мобиус, сам не зная, кого именно просит — его или себя. Локи открыл глаза. В них — ни грамма удивления. Только… странное спокойствие. — Я этого хочу, — тихо сказал он. — Но больше всего я хочу, чтобы ты признал, что хочешь. Он не помнил, когда сорвал с него футболку, когда пальцы скользнули по коже — горячей, живой, отзывающейся лёгкой дрожью. Не помнил, когда сам оказался без халата. Всё смешалось в рваные картинки: его руки на чужой талии, чужие пальцы в его волосах, тихий срывающийся смешок, когда Локи ударился пяткой об край стола. И чем дальше — тем страшнее становилось от того, как легко это всё было. Не нужно было ничего ломать, ничего насиловать — достаточно было снять с себя один слой «я врач». Локи подался навстречу, чуть выше, ближе, и тогда Мобиус почувствовал, как глухой жар в груди превращается во что-то острое. Рука сама нашла его горло. Он сжал ладонь вокруг — не до боли, не до удушья, но достаточно, чтобы почувствовать, как под пальцами бьётся пульс. Локи дернулся — не назад, а вперёд. Пальцы вцепились в его руку. Зрачки расширились. Это был тот момент, где желание и ужас слились во что-то одно — у них обоих. — Смотри, — прошептал Локи охрипшим голосом. — Вот сейчас — страшно. На секунду. На вдох. — Но ты всё равно… не отпускаешь. Он не отпускал. Ладонь держала его горло, как якорь. Как доказательство того, что он есть. Что он — не привидение из сна, не надпись на зеркале. Живой. Локи под его рукой дышал — часто, рвано. Каждый выдох — почти стон. Каждый вдох — рывок, лёгкий толчок грудной клетки. Стол жалобно стонал вместе с ними, едва удерживая их двоих. Бумаги сдвигались, падали на пол, разлетались белыми пятнами. Где-то на периферии сознания у Мобиуса промелькнула мысль: в этих бумагах — диагнозы людей, которых он спасал, лечил, удерживал от краёв. Сейчас он сам стоял на таком краю. — Скажи, — Локи вытянул руку, цепляясь за край стола, чтобы не съехать на пол. Голос сорвался. — Скажи, что это ты. — Это я, — выдохнул Мобиус. Не знал, что именно подтверждает. — Я. И в этот момент ему было всё равно, кто это увидит. Кто потом будет прокручивать записи. Кто скажет: «вот смотрите, вот где он всё потерял». Он уже потерял раньше. Сейчас он хотя бы не врал себе.