Сын Ленинграда

За эти полторы зимы Денис бесконечно долго, постоянно напоминал себе, что он Сашин сын. Днём было легче: он помогал взрослым в госпитале и на аэродроме: научился делать быстрые перевязки, ухаживать за ранеными, латать не только людей, но и технику (насколько позволяли детские силы). Он всем сердцем полюбил самолёты, научился в них разбираться, подружился с лётчиками и стал буквально муринским сыном полка. Но ночи... ох эти ночи! Никому и никогда Денис не пожелал бы пережить даже одну такую ночь. А у него было уже больше года. Засыпая на тюфяке, укрытый рогожей, под треск огня, он долго ворочался. Знал, чувствовал, что думать о Ленинграде сейчас нельзя, потому как не уснёт, и старательно отгонял мысли об отце. Но Саша всегда приходил во сне – грустный, улыбающийся, в своих неизменных круглых очках. «Денис, – строго и нежно напоминал он, – ты же мой сын». Мурино бросался к нему, но только он касался тёмного пальто, как Ленинград растворялся в темноте, и Денис оставался наедине с пустотой. Так было поначалу. А потом... потом стало страшнее, потому что наступала первая зима. Морозы крепчали. А черты родного лица во сне становились всё менее чёткими, всё менее определёнными. Денис метался по своей постели и молча плакал во сне. «Папа... папа...» – бормотал он, вцепившись зубами в рукав своей куртки, чтобы не разбудить ненароком людей, спящих рядом. Он боялся забыть. Боялся потерять – насовсем, навсегда. А в Ленинграде холод... голод... блокада. Сам Мурино тоже в кольце, да. Но вокруг него лес. Рядом – лётчики, артиллеристы, санитары... Денис считал, что ему намного легче, чем отцу – среди его каменных дворцов и гранитных набережных. Как он мечтал, грызя щедро врученный ему санитаркой кусочек сахара, чтобы этот вкус и тепло от щедро заготовленных дров хоть отчасти передались Саше! О том, чтобы сбежать в город и увидеться с ним, не могло быть и речи. Денис чувствовал на своих плечах тяжёлую ответственность. Он нужен был жителям и военным. Он подбадривал их, он заставлял их не опускать руки. Его глаза, настойчивый горячий взгляд, в котором читалась вечная тревога и любовь к Ленинграду, преследовали муринцев. Все знали, что у этого молчаливого, серьёзного ребёнка в городе остался отец. Под конец первой зимы от Саши в памяти оставался только силуэт да взгляд – внимательный, проницательный и ласковый. Денис уже даже плакать не мог, не бежал, не звал – молча смотрел. К лету не осталось и этого – только город. Денису снились дворцы, ограды, набережные, парки, где они часто гуляли в мирное время, – все в сумрачной дымке. Что из этого уцелело?.. уцелело ли?.. От лётчиков Мурино отлично знал, сколько бомб сбрасывают на Ленинград, и вместе со взрослыми всем сердцем ненавидел тех, кто это делал. От раненых, которых привозили в три его госпиталя, он знал, каково живётся ленинградцам. Не раз и не два он порывался хотя бы на своих двоих сбежать к отцу хоть ненадолго, но удерживали всё те же звеневшие в ушах слова: «Я – Ленинград, а ты – мой сын» – и Денис оставался. Всё лето, с утра до ночи, он работал со своими школьниками, которых сам и организовывал. Они вместе трудились на многочисленных огородах, рубили дрова (хоть бы не повторилась та страшная зима!), косили травы для сена. Денис даже научился шить, хотя раньше считал это девчачьим делом. Ко второй зиме он пришёл повзрослевший, похудевший и помрачневший. Денис и до этого особой разговорчивостью не отличался, но теперь и вовсе превратился только в слух и зрение. Он жадно, мучительно жадно впитывал самые крохотные, обрывочные новости, ловил напряжённое, оживлённое настроение вокруг. Сердце всё-таки начинало колотиться сильнее, чего-то страстно хотелось, ждалось. Близился январь 1943 года.