Сын Ленинграда

Знал ли Денис, что этого нельзя делать? Знал. Знал ли, что он не должен отлучаться ни на день? Знал. Знал ли, что Ленинграду наверняка не до него? Знал. Но не мог ничего поделать. Весть о прорыве блокадного кольца свалилась на него, как самый лучший новогодний подарок. Муринцы вокруг смеялись, кто-то плакал, кто-то тряс кулаком в небо, грозя, что «будут фашистские собаки знать советский воздушный флот!». Им и самим стало легче жить – дорога, по которой проезжали грузовики, была сравнительно недалеко, и периодически им тоже передавали вести и «подарки» с большой земли. Денис уже тогда никого не слушал и не слышал и ходил задумчивый, хотя каждый норовил его погладить по голове, обнять или сунуть в карман промасленной куртки лишний сухарик. Сухарик лишним не был – Денис бережно перекладывал его поглубже, надеясь совсем скоро отдать тому, кому он нужнее. Саша больше. Ему всё пригодится. Не прошло и недели, как он, Мурино, уже завернувшись в рваный мешок и спрятавшись между многочисленными ящиками в тяжело гружённом грузовике, с ёкающим сердцем прислушивался к звукам вокруг. Каждое мгновение приближало его к Ленинграду. Жить хотелось отчаянно. Ещё отчаяннее хотелось увидеть отца. Мурино понятия не имел, где будет его искать, но почему-то был уверен, что найдёт. Не может не найти. Денис не заметил, как задремал. Проснулся он от того, что кто-то крепко схватил его под мышки и, вытащив на свет, крепко, по-солдатски изумлённо выругался. Мурино разлепил веки и увидел перед собой недоумевающее лицо военного. – Это ещё что за новость? – водитель грузовика разглядывал Дениса, как диковинную птицу. Тот повернул голову. Ленинград! Это был уже Ленинград! – Пустите! – Денис изо всех сил замахал руками. – Пустите, мне надо в город! – В какой ещё город? – нахмурился солдат. Люди, возившиеся вокруг, удивлённо косились на них. Похоже, это были – вперемежку – водители грузовиков и жители города. – С ума сошёл? Мы детей эвакуируем, увозим, а он здрасьте – в город ему надо! – Пустите! – Денис брыкнулся совсем уж отчаянно. Его голос сорвался на фальцет. – Я не ленинградский! Я из Мурина! Слепые что ли?! – Из Мурина?! – военный всё-таки опустил Дениса на мёрзлую землю, но совсем выпускать не стал – только присел перед ним на корточки и грозно свёл брови. – И правда, чутка поздоровее местных будешь... тогда какого чёрта ты здесь забыл?! – Папа у меня здесь! – уже со слезами в голосе хрипло выкрикнул Денис. – Папа!.. пустите!.. – Денис?.. – сипло окликнул его кто-то сзади. Солдат разжал руки, которыми держал Мурино за плечи, тот круто обернулся – и растерянно замер. Он никого не узнавал в сгрудившейся вокруг толпе людей, жадно и отрешённо разом разглядывавших его. Денис в нарастающей тревоге искал знакомые черты лица – и не находил. У всех – впавшие, очерченные тёмными кругами глаза; у всех острые, резкие скулы; у всех – мешковатая, как будто слишком большая одежда. Тогда кто же его позвал?.. ведь не послышалось Денису – водитель тоже слышал! Вдруг один человек отделился от толпы. Он шагнул вперёд, опустился на колени, спрятал лицо в ладонях и медленно отнял их – вместе с много раз клеенными очками. – Денис, – шёпотом повторил он, протянув вперёд руки. И только в это мгновение Денис узнал в дистрофически худом, измождённом, измученном человеке с длинными, сальными тёмными кудрями Сашу. С нечленораздельным воплем Мурино налетел на Ленинград, вцепившись в его плечи так отчаянно, словно шёл на дно. Пальцы сминали грубую ткань пальто, сквозь которую можно было нащупать кости. Носом, лбом, губами, которыми Денис то и дело наугад, вслепую прижимался к лицу Саши, он чувствовал холод сухой кожи. Впрочем, очень скоро она стала мокрой и горячей от слёз – то ли самого Дениса, то ли Саши. Мурино смеялся, плакал и кричал, путаясь в словах. Ленинград молча улыбался, глотая не выплаканные за полтора года слёзы, которым он до сих пор не давал волю, судорожно прижимая к себе тёплого, живого сына. Тоже исхудавшего. Но всё ещё куда более тёплого и мягкого, чем он сам. Саша помогал людям разгружать очередной грузовик и подсаживать в него приведённых на эвакуацию бледных молчаливых детей, когда услышал отчаянное «Я из Мурина!» Невский едва не выронил мешок с сахаром прямо на землю. Перед глазами у него поплыло, он вынужден был присесть, чтобы отдышаться. Вручив мешок одной из стоящих рядом женщин с санками, он пробормотал: «Я на минутку,» – и нырнул в толпу. Саша боялся, что ему показалось, послышалось, почудилось. Пробившись к месту действия, он тяжело дышал, держась за грудь, жадно разглядывая мальчишку, брыкавшегося в руках растерянного солдата. «Мой или не мой?.. Денис ведь был меньше?.. а как они взрослеют?.. не может быть... почему именно здесь?.. разве так бывает?..» Саша очень боялся ошибиться. Лучше было не надеяться вовсе, чем поверить и разочароваться. После всего, через что он уже прошёл, казалось, что это он не переживёт. Зачем бы сыну быть здесь?.. Уже зарывшись носом в растрёпанные волосы Дениса, вдыхая запах авиационного топлива всей грудью, Саша думал только о том, что судьба его всё-таки страшно балует.