Сын Ленинграда

Милая Герда, ты только послушай,

Как медленно во мне скрипит зима.

После мучительных раздумий Саша позволил себе слабину и попросил у собравшихся рядом ленинградцев время до следующего утра. Денис ничего не понимал. Зачем папа так покаянно опустил голову? Почему его голос звучит так виновато?.. – И речи не может быть, милый, – строго оборвала его просьбу женщина, закутанная до самых глаз в платок. – Ты с нами каждый день без продыху. Ты с нашими детьми, когда мы не рядом. Ты делаешь столько, сколько никому не под силу... – Это меньшее, что я могу сделать для вас, – тихо возразил Саша. – Не для нас – для Ленинграда. – Ленинграда нет без ленинградцев. Женщина часто заморгала. Стоявший рядом с ней старик положил ей ладонь на плечо. – Иди с сыном, Сашенька, – улыбнулся он потемневшими зубами. – Иди. Мы справимся сегодня. Саша молча поклонился людям в пояс. Только после этого он взял Дениса за руку и молча повёл за собой через расступившуюся толпу. – Мальчик... возьми, – тихонько позвала его девушка у самого края, протянув что-то на ладони. Денис, не веря своим глазам, разглядел затёртый, когда-то золотистый фантик конфеты. Подняв голову, он зажмурился и поспешно замотал головой. Он хотел сказать, что им нужнее, что он и так куда более сытый, потому что Мурино меньше и потому что там госпитали, что у него всё хорошо, но Саша удивлённо обернулся – и Денис просто бегом бросился за ним. Он понял, почему Ленинград поклонился своим жителям и за что просил прощения. Наверное... ему тоже надо будет попросить прощения у своих, когда вернётся.

***

– Прости, дорогой, мне и угостить тебя нечем... – тяжело вздохнул Саша, присев на пол возле только что растопленной буржуйки. – Папа, ты глупый?! Я совсем не голодный! – праведно возмутился Денис, полезший во внутренние карманы своей курточки. – ... это я тебя угощать буду! Держи! Это вот сухарики, мне тётя Лена дала! Это рафинад, от дяди Вовы, он лётчик! Этой сушкой меня раненый офицер угостил, пап, сказал, что маковая, не смотри, что затёртая, я её с ноября берегу! Папа... папа, почему ты плачешь? Папа! – Мурино испуганно схватил ладони Ленинграда, которыми тот было снова попытался закрыть своё лицо. – Папа, какие у тебя руки холодные! – он поднёс их ко рту и принялся часто дышать, чтобы согреть. – Папа, грейся об меня! И поешь! Пап!.. Не в силах выдавить ни слова, Саша снова сгрёб Дениса в охапку и прижал к себе. Денис обнял его за шею и притих. – Пап, там сухарик с твоего пальто упасть может... – Не страшно. Они сидели так долго, потеряв счёт времени. За окном в ночной темноте хлопьями валил снег. В маленькой печке радостно трещал огонь. Справившись всё-таки со своими чувствами, Саша вытащил одной рукой из кармана пальто замызганный, когда-то белоснежный платок, расстелил его на полу и бережно переложил на него все драгоценности, что сберёг Денис. После этого он усадил повзрослевшего – и впрямь, сильно вытянулся... – сына к себе на ноги и с бесконечным теплом заглянул ему в лицо. – Расскажи о себе, Денис, – попросил он, придерживая его за плечи. – Чем ты живёшь? Что с тобой происходит? Ты знаешь – я так давно не говорил с кем-то кроме ленинградцев... а ведь ты тоже в кольце... Денис встрепенулся и, то и дело ища в Сашиных глазах участия, торопливо заговорил. Он путался, сбивался, сердился сам на себя, махал руками, фыркал, извинялся... Саша тихо улыбался, внимательно, с радостью и болью вслушиваясь в его рассказы о ночных вылетах и помощи раненым, о том, как Денис по первости себе все пальцы исколол, пока учился протыкать иголкой ткань, о том, как научился по-старинному лихо косить траву... Под шумок Саша совсем незаметно разламывал надвое сухарики и сушки и отдавал половину Денису, в жару рассказа не замечавшему, что он сам и съедает то, что таким трудом сохранил для отца. Наконец, закончив историей о том, как он спрятался в грузовике, Денис устало привалился к Сашиной впалой груди и замолчал. Тот задумчиво гладил сына то по голове, ероша тёмные отросшие волосы, то по спине. – Прости, что тебе приходится одному проходить через это, – вдруг совсем тихо произнёс Ленинград. – Мы ведь в одной беде, а я... с тобой ни разу не виделся за этот год. Мурино даже дёрнулся, быстро отстранившись и уставившись ему в лицо. Ленинград отсутствующим взглядом смотрел перед собой, и в его зрачках отражались язычки пламени, плясавшие через приоткрытую дверцу буржуйки. – О чём ты, пап? С ума сошёл? Это ты меня прости, что меня не было рядом! – Денис снова прижался к его груди, зажмурился и внезапно шмыгнул носом. – Знаешь... знаешь, пап, всегда, когда я немножко ел, или когда грелся, или когда мне было хорошо и даже немножко весело, я всё хотел, чтобы это передалось тебе! Хоть чуть-чуть! А лучше полностью! И потом, – он вжал голову в плечи, – мне было стыдно, что мне хорошо... – Дурачок ты мой, – ласково рассмеялся Саша, опять крепко обняв его, насколько хватало сил. – Нельзя стыдиться, что тебе хорошо и весело – ведь это придаёт силы. Мы же тоже очень старались жить бодрее. Иначе бы не выжили. Ох, а знаешь, как нам было хорошо в августе, когда играли Седьмую симфонию? – Ленинградскую! – взбодрился Денис. – Ой, папа, а мы слышали! Из репродукторов! А с другой стороны выстрелы – там же артиллерийцы стреляли, чтобы немцы даже не пробовали лезть! И мои артиллеристы тоже отстреливались! – Вот видишь, – Саша кивнул. – И вообще – мы ведь спектакли ставим! Ребята концерты устраивают! Твои как-то в Военмед приезжали, я был, смотрел, тоже радовался... а вечера творческие! Я на них ещё часто стихи читаю, а иногда и гитару беру, или за пианино пускают! – почти что похвастался он. – Правда? – Денис с надеждой поднял голову. Он знал о той поездке муринцев-школьников, но почему-то решил, что с его собственной стороны это будет глупостью и даже предательством по отношению к отцу и к Родине... хотя другие жители страшно удивились, что он отказался ехать. Выходит, и правда – дурак? Папа его ждал?.. – Ну конечно! – Саша прислонился спиной к стене и вновь улыбнулся. – Поэтому ты молодец, если тебе хорошо. И мне от этого только лучше, – он чуть посерьёзнел. – На самом деле... я думаю, что твои желания немножко исполняются. Бывает, я иду-иду по улице, чувствую – сил нет, упаду... а вдруг раз! И легче становится, словно кто-то горячим чаем и хлебушком угостил... и ничего, могу дальше идти, работать!.. Саша осёкся лишь в тот момент, когда Денис съёжился и, давясь всхлипами, обнял его под выступающими рёбрами. – Ох, прости, Денис, я не хотел... – Саша виновато положил ладонь ему на спину. – Ну что ж ты, дорогой? Неужели всё время так и плакал? «Вышла рёва на крыльцо, рёва сморщила лицо: – Никуда я не пойду, Мне не нравится в саду!..» Денис сквозь слёзы фыркнул и добавил за Сашу: – «На тебе от сырости Плесень может вырасти!» – Вот именно! – Саша сгрёб его в охапку и легонько потряс, чтобы развеселить. – Вот заплесневеют из-за тебя двигатели самолётные! Весь воздушный флот подведёшь! Кто Ленобласть отбивать будет с воздуха, я что ли, а? Ты же знаешь, я больше с морфлотом, по воде!.. Мурино, наконец, искренне рассмеялся – особенно когда Ленинград принялся его щекотать. – Пап! Ну хватит! Папа! Щекотно! Я уже большой! Папа-а! Саша тоже смеялся. Правда, хватило его ненадолго – спустя пару минут он вновь привалился спиной к стене и прикрыл веки. – Устал, – сконфуженно пояснил он. – Представляешь, какой хилый стал? Теперь ты бы меня до Летнего сада бегом в два счёта сделал... Денис сполз на пол и лёг, устроив голову на Сашиных ногах. – Пообещай, что после войны будешь много заниматься и снова сможешь меня обогнать, – серьёзно попросил он. Саша кивнул, не открывая глаз. – Обещаешь? – напряжённо переспросил Денис. – Обещаю. – Честное слово? – Честное ленинградское. Денис притих. Когда Саша, не глядя, положил ладонь ему на голову, прикрыл глаза. Ленинград, отдышавшись и чуть придя в себя, обнаружил сына крепко спящим здоровым детским сном. Улыбнувшись, Саша осторожно выбрался из-под него, принёс из угла какой-то ворох вещей, который использовал вместо подушки и матраса, осторожно переложил на них Дениса и лёг рядом, тоже закрыв глаза. Скоро надо было подкидывать бумагу и поленце в печку, но пока можно было немного выдохнуть. Он до сих пор не знал, правильно ли поступил, позволив Мурино остаться на ночь в блокадном городе. Вернее, был уверен, что неправильно, и считал это своей слабостью. Но всё-таки сейчас ему было так хорошо и так спокойно, что он прощал себе эту слабость, невзирая на усталость, голод и неумение согреться – казалось, холод обосновался в нём так глубоко и прочно, что вытравливать его придётся очень и очень долго, не одну ночь. Денис во сне перевернулся на бок и обнял Сашу за живот. Тот попытался было отстраниться – знал, что холодный, выстуженный морозами, – но Денис нахмурился, ткнулся головой Саше под мышку и потёрся об него щекой. Ленинград болезненно сглотнул. Тоже перевернулся на бок, лицом к Мурино, и обнял его в ответ. Он не сказал Денису – боялся, что тот снова заплачет, – но всякий раз во время бомбёжек, рассказывая детям в убежищах сказки собственного сочинения, от которых становилось легче, Саша мечтал, чтобы сын почувствовал хотя бы толику его участия и близости. Конечно, это было правильно, что Мурино у себя. Но Ленинград тосковал по нему и догадывался, что он чувствует – ребёнок, оставленный один на один с этой войной. И тоже ведь – с блокадой. Он без устали себе напоминал, что у них одна беда... Всякий раз, мысленно молясь за Родину и Победу, он молился и за семью. За Москву – сердце страны и его собственное. За Ленинградскую область, терзаемую оккупантами. За Мурино – сына, примирившего Ленинград с новым миром. Саша никому об этом не говорил. Не боялся, нет, – кого? Просто это было очень глубокое и личное. Его молитва была обращена не к Богу, в которого он уже давно не верил, а к самой жизни. Ленинград страстно верил в тех, кого любил; и всеми силами души надеялся, что эта любовь их защитит. Видимо, сил души у несломленного города было бесконечно много, – потому что чаша исторических весов уже дрогнула и дёрнулась в другую сторону. Доказательство тому – победа в битве за Москву в прошлом году, которой Саша радовался, как ребёнок; а теперь – ещё и тёплое дыхание Мурино рядом. Прикрыв дверцу накормленной печки, Саша снова лёг рядом с Денисом и закрыл глаза. Дышалось легче, свободнее. Зима, скрипевшая до сих пор внутри, сдвинулась с мёртвой точки. Кольцо было прорвано. И теперь он точно знал – знал, а не просто надеялся, – что весна наступит.