Сын Ленинграда

– Денис... Никакой реакции. – Денис? Опять тот же результат. Саша тяжело вздохнул. – Денис, сынок... Сработало – Мурино, мёртвой хваткой обнявший его за живот, поднял голову. Глаза у него были покрасневшие. – Папа, – пробормотал он, давясь судорожными вздохами, – я... не хочу. Я боюсь. Ленинград присел перед ним на корточки. – Чего боишься, хороший мой? – мягко спросил он, глядя в глаза сыну снизу вверх. – Боюсь... – Денис прикусил губу и сжал кулаки, отчаянно глядя в глаза отца исподлобья. – Боюсь, что ты снова будешь мёрзнуть! А я... я не смогу тебя согреть! Саша замер. Что же пережил этот ребёнок, чтобы говорить такие взрослые, пронзительные слова? У Невского самого саднило горло, но ему плакать сейчас было нельзя – нужно было успокоить Дениса. Иначе уехать он не сможет. – Денис, милый, дай мне, пожалуйста, твой шарф, – твёрдо попросил он. Мурино изумлённо заморгал, но поспешно размотал серый, в грязных пятнах, но тёплый вязаный шарф, которым по привычке заматывал горло, и вручил его Ленинграду. Саша бережно взял его, как реликвию, и накинул себе на шею, свесив концы на грудь. – Теперь не замёрзну, – улыбнулся он. – Обещаю. Ещё одно честное ленинградское слово. Денис шмыгнул носом, тоже улыбнулся сквозь дымку слёз – и бросился обнимать отца. Саша крепко обнял его в ответ и зажмурился. Надышаться хоть немного. Запомнить – запах, тепло, заботу... сколько продлится новая разлука?.. сколько дел им обоим предстоит, сколько сил на это будет нужно – не до встреч! Собрав все теплившиеся в нём силы, Саша вдруг рывком поднял сына на руки и решительно направился к ожидавшей поодаль машине – сейчас его не торопили, но он сам знал, что задерживаться нельзя. – Папа! Ты что творишь?! – Денис перепуганно вцепился в его плечи. – Поставь! Я тяжёлый! У тебя сил мало! Папа! Саша молча донёс его до грузовика и поставил на свободное место перед дремавшими ранеными, которых увозили в муринские госпитали. И только после этого, отстранившись, он лукаво подмигнул Денису: – Видишь? Есть у меня силы! Выстою! Перед глазами у него всё плыло цветными пятнами, в ушах оглушительно стучало, стоило невероятных трудов скрывать одышку – хотя Мурино был очень лёгким, поднять и пронести его всё равно требовало сил. И всё-таки не зря в Петербурге-Ленинграде всегда было так много театров – Саша отлично играл свою роль. Денис поверил ему. Мурино даже рассмеялся с облегчением. Весёлый, бодрый вид шутящего Ленинграда – пусть и такого худого – успокоил его. – Я верю, пап! – выпалил он. Они обнялись последний раз на прощание. Саша шёпотом снова попросил его беречь себя, Денис таким же шёпотом выпалил: «Нет, ты! И вообще – пап, я теперь обязательно приеду, если мои снова соберутся!» Поборов желание поцеловать сына в вихрастую макушку (нельзя!), Саша через силу разорвал объятия, отступил назад и махнул кому-то рукой. Двигатель чихнул и заурчал. Денис напряжённо впился глазами в Сашино лицо. Тот по-прежнему улыбался – грустно и смело разом. Его серые глаза, лучившиеся силой и жизнью, говорили: «Мы справимся!» Мурино долго, бесконечно долго провожал взглядом всё уменьшавшуюся худую тёмную фигурку глазами. Ему нужно было запомнить всё до мельчайших деталей, чтобы дожить до конца войны. Ленинград, машущий ему на прощание рукой, улыбающийся, уверенный в скорой победе и встрече, – единственное, что могло дать силы. Впереди был долгий год до полного освобождения от блокады. И больше двух лет до Победы. Но теперь и Денис знал, что всё будет так, как должно.