Часть 2
11 сентября 2025 г., 11:54
— Объясните?
Голос Гермионы прозвучал острее отточенного лезвия, сорвавшись с её губ с той самой язвительной резкостью, которую она обычно приберегала для особо дерзких чиновников Министерства. Для тех напыщенных мужчин в дорогих мантиях, что имели наглость являться в больницу Св. Мунго с инспекциями, тыча своими палочками в священные больничные процедуры и пытаясь диктовать ей, как лечить пациентов. Для тех, кто считал, что должность и связи дают им право вмешиваться в её работу — работу ведущего специалиста по недугам от заклятий, чьи руки спасли больше жизней, чем все их протоколы, вместе взятые.
И этот голос — холодный, отточенный годами борьбы за авторитет в мире, где её всегда встречали с предубеждением, — теперь обрушился на главного целителя, принёсшего ей эту злополучную папку. Он прозвучал как щелчок кобры, предупреждающий о готовности к атаке.
Её резкость, впрочем, отнюдь не была обращена лично к главному целителю. Нет, это был внезапный выплеск ошеломления, удивления на грани потрясения, сорвавшийся с языка без спроса.
Бровь Гермионы изящно взметнулась вверх, вычертив на обычно гладком лице тонкую, едва заметную складку самого настоящего, неподдельного недоумения. Её ум, привыкший к порядку и логике, отчаянно пытался осмыслить происходящее. Что, в самом деле, происходит, если личную медицинскую карту самой Нарциссы Малфой — столпа древнего рода, символа чистоты крови — принёс в её кабинет не кто-нибудь, а сам глава больницы? И кому? Ей. Гермионе Джин Грейнджер. Магглорождённой волшебнице.
В каком же немыслимом, безвыходном положении должны были оказаться Малфои, если им пришлось добровольно переступить через свои самые священные, выкованные веками принципы? Растоптать собственные убеждения и смириться с необходимостью обратиться за помощью к той, чьих предков они из покон веков унижали, презирали и считали недостойными даже пыли на своих мантиях? Волшебникам, чья гордыня и чистота крови всегда стояли выше всего.
Август Пай стоял перед её столом, и в его согбенной, но всё ещё исполненной скрытой силы позе читалась привычная, нажитая за долгие годы усталость. Казалось, время отяготило его плечи невидимым грузом, но даже теперь он не позволял себе расслабляться — мужчина не делал ни малейшего движения по направлению к креслу, всем своим видом показывая, что не намерен задерживаться. Его визит был деловым и кратким: просьба, ответ — и никаких лишних слов.
— Прошу, Гермиона, — его голос, обычно твёрдый как гранит, сейчас звучал почти умоляюще. — Я помню наш уговор, когда сделал Вас главой отделения.
Он сделал паузу, словно давая ей вспомнить тот день.
— Я не вмешиваюсь в Вашу работу, в том числе не навязываю пациентов.
Тяжёлый вздох вырвался из его груди, напоминая звук старых книг, закрываемых после долгого изучения. Его пальцы с привычной аккуратностью сняли очки в золотой оправе, протёрли их шёлковым платочком и водворили на место.
— Это должно Вас заинтересовать.
Гермиона изучала его взглядом, в котором смешались недоверие и профессиональное любопытство. Она мысленно перебирала их негласный договор — ту самую просьбу, которую озвучила при назначении: никаких «особых» пациентов, никаких привилегированных больных, чьи капризы важнее медицинских протоколов.
— Хорошо, Август, — наконец произнесла она, и слова дались ей с неожиданной лёгкостью. — Но лишь потому, что Вы просите.
Уголки губ Пая дрогнули в подобии улыбки.
— Прекрасно, — он уже разворачивался к выходу, его мантия всколыхнулась вслед за движением, словно крылья гигантской летучей мыши. — Как закончите, — его взгляд скользнул по карте в её руках, — зайдите ко мне. Я отвечу на все интересующие Вас вопросы.
Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, оставив Гермиону наедине с документом, который внезапно показался ей втрое тяжелее.
Их отношения – это редкий в магическом мире союз традиций и новаторства. Пай видит в Гермионе преемницу, но не говорит этого вслух. Она же уважает его, но не позволяет ему (или кому-либо ещё) диктовать, как ей работать.
Когда Гермиона впервые пришла в отделение Недугов от заклятий в больнице Св. Мунго, она была молодой, но невероятно одарённой стажёркой. Август Пай, уже тогда занимавший пост главы больницы, сразу отметил её аналитический ум и нестандартный подход к диагностике, хотя и относился к её методам скептически. Но это лишь поначалу.
Когда она уехала на год в Европейский институт магической медицины во Франции, где изучала редкие формы тёмных заклятий, Пай не одобрил отъезд, но и не препятствовал. Хотя и считал, что в Британии достаточно практики.
Он следил за её успехами через коллег и даже тайком запрашивал академические отчёты.
Когда Гермиона вернулась, он лично пригласил её на собеседование – не как бывшую стажёрку, а как полноценного специалиста.
А после пары её открытий и громкого случая, когда она сумела спасти ребёнка и вовсе повысил её до главы отделения, несмотря на негодование некоторых старших колдомедиков. Прежний глава отделения как раз собирался на пенсию.
Правда, не без условий.
Гермиона просила полную автономию в выборе методов лечения. А также право отказываться от «привилегированных» пациентов (богатых чиновников, которые требовали особого отношения, но не нуждающиеся в действительно сложном лечении).
Пай был удивлён и восхищён её дерзостью, но пошёл ей навстречу. Единственное, о чем он настоял – лечение больных в платных палатах. Эти условия присутствуют в условиях договора как со стороны пациента, так и со стороны работника больницы. К тому же деньги с платных услуг идут на обеспечение нужд отделения.
С эти Гермиона не стала спорить. Она из практики помнила, что платными услугами отделения Недуг от заклятий пользуются довольно редко. Богатеи предпочитали лечиться на дому, имея под боком семейного целителя.
Сейчас профессиональные отношения Гермионы и Августа – это баланс между независимостью и наставничеством.
Пай доверяет её суждениям, но иногда проверяет.
Гермиона ценит его опыт, но не терпит вмешательства в её методы.
Они спорят (иногда жарко) о подходах к лечению, но никогда не переходят на личности. Никаких подковерных игр – только честные аргументы.
Он защищает её от давления Министерства, а она блестяще решает те случаи, которые он ей доверяет.
«Упрямая, как гиппогриф, но чертовски талантливая. Лучшее, что случилось с этим отделением за последние пятьдесят лет.» — не раз выскакивало из него в моменты особой гордости за столь талантливого и умного целителя.
Посмотрев ещё раз на карту, Гермиона глубоко вдохнула, ощущая странное смешение профессионального долга и личной неприязни. Где-то за окном пролетела птица, её тень мелькнула на стене, будто последнее предупреждение, прежде чем Гермиона погрузилась в чтение.
Пробежав взглядом очевидные и всем известные факты о Нарциссе, она перешла к странице жалоб.
«Общая слабость, усталость, сонливость. Частые болезни. Слабость, на грани отказа, мышц. Бледность. Синева под глазами.»
Она невольно фыркнула, едва не захлопывая папку.
Типичные признаки ослабленного иммунитета. Даже магловские терапевты справляются с таким без проблем.
Её пальцы уже сомкнулись на обложке, готовая вернуть документ Паю, но воспоминание о его необычной настойчивости остановило её.
Сжав зубы, она перевернула страницу.
Ей очень не хотелось браться за это дело.
«Анамнез заболевания: Первые симптомы появились в 1998. Все списывали на простуду и сильный стресс от войны...»
Гермиона скривила губы. Стресс от войны? В памяти всплыли образы: погоня в лесу, пытки в Мэноре, крики в коридорах Хогвартса, лицо Фреда Уизли, навсегда оставшееся молодым...
Но следующие строки заставили её брови поползти вверх:
«…с две тысячи первого по две тысячи третий трижды переболела Драконьей оспой, единожды Обсыпным лишаем, дважды перелом лодыжки. С две тысячи третьего по две тысячи четвёртый стали отмечать слабость и болезненность мышц. Пациент практически не встаёт с кровати. С февраля две тысячи пятого по май, сон увеличился до шестнадцати часов в сутки.»
— Интересно, — прошептала она, ощущая, как профессиональное любопытство начинает перевешивать личную неприязнь.
Её взгляд скользнул к датам, подсчитывая в уме: Семь лет прогрессирующего ухудшения. Ни один стресс, ни одна простуда не могли объяснить такой картины.
Когда она перевернула следующую страницу, перед ней предстали результаты диагностических заклятий — целый лес символов и аномальных показателей. Данные гласили, что ни одно зелье, ни одно заклинание не помогало.
Она потратила несколько часов на изучение этой карты, где кучу пергаментов были исписаны подробно за каждый месяц её наблюдения в течении семи лет.
Ваша взяла, Август.
Пергамент шелестел под её пальцами, открывая страницу за страницей стандартных диагностических отчётов. Гермиона чувствовала, как в груди разгорается знакомое жгучее любопытство, но сдержанно прикусила губу. Прежде чем делать выводы - нужен собственный осмотр.
Её взгляд скользил по строчкам, а левая рука автоматически выводила заметки в кожаный блокнот, подаренный Роном на последний день рождения. Чернила ложились ровными строчками, периодически меняя цвет с чёрного на кроваво-красный, когда она отмечала особо тревожные моменты.
Стандартный набор диагностических заклинаний... Обычные тестовые зелья... Гермиона с трудом сдерживала раздражение. Никто даже не попытался применить комбинацию из её последней работы по идентификации сложных проклятий. Её пальцы непроизвольно сжали перо крепче. Порой её так раздражало упрямство старших целителей, что не принимали во внимание её работы, называя «полным бредом».
В глазах, обычно таких уверенных, мелькнула тень беспокойства. Она вовсе не считала себя всезнайкой - сколько раз ошибки учили её смирению! - но если целая плеяда опытных колдомедиков не распознала проклятие...
Будет не просто.
Она посмотрела на портрет Гиппократа на стене. Старый врач молча смотрел на неё, и в его взгляде читалось то, чего она боялась больше всего - понимание.
Гермиона аккуратно собрала разрозненные листы пергамента, сложив их в папку с тем же тщанием, с каким когда-то организовывала заметки для Общества защиты домашних эльфов и подняла блокнот с заметками. Его страницы были испещрены её стремительным почерком, местами перечёркнутыми и исправленными, с полями, заляпанными чернильными пятнами, где мысли не умещались в строки.
Выйдя из кабинета, Гермиона направилась в кабинет Августа, который находился в пристройке на втором этаже отделения Ранения от живых существ.
Второй этаж был другим миром. Если её отделение дышало холодной, почти лабораторной строгостью, то здесь царил хаос жизни и боли.
В палатах, разделённых тонкими перегородками, слышались всхлипы, приглушённые разговоры, иногда — резкий крик. Резкий аромат антисептиков перебивался сладковатым душком гноя и терпкими нотками заживляющих зелий.
Гермиона шла быстро, но её взгляд невольно зацепился за открытую палату, где молодой колдомедик пытался успокоить мужчину с рукой, покрытой синеватыми волдырями — явный признак укуса ядовитой твари.
Дверь в кабинет Августа была массивной, дубовой, с бронзовой табличкой:
«Август Пай
Главный целитель больницы Святого Мунго»
Под ней — маленькая, почти незаметная гравировка: «Основано в 1612 году». Гермиона постучала — три чётких удара. — Войдите. Голос за дверью звучал устало, но твёрдо. Она вошла. Кабинет Пая был просторным, но не роскошным. Высокие книжные шкафы из тёмного дерева, портреты бывших главных целителей (которые перешёптывались, завидев её), старинный глобус, показывавший не страны, а очаги магических эпидемий по всему миру. Сам Пай сидел за столом, заваленным бумагами. Его очки сползли на кончик носа, а седые волосы торчали, будто он не раз сегодня проводил руками по ним в отчаянии. Не дожидаясь приглашения сесть, Грейнджер опустилась в кресло напротив, положив перед ним папку Нарциссы. — Не буду скрывать. Дальше строчки симптомов, я хотела закрыть и вернуть Вам карту. Пай усмехнулся и откинулся на своём кресле, сцепив пальцы в замок. — Как…почему я? — немного поразмыслив, решила спросить ведьма. — Не верю, что со своим состоянием они не нашли целителя, способным совершить чудо. Гермиона нахмурилась, уставившись в край стола Августа. Если уж их деньги ничего не смогли сделать, что смогу сделать я? — Во время своей стажировке, на сколько я помню из отчётов, Вы пересекались с Ульрихом Нильсеном. Помните его? Конечно, она его помнила. Грейнджер никогда не забудет свой первый Международный конгресс Магического целительства, на который удачно попала во время своей стажировки. Огромный Хрустальный дворец магической медицины в Вене был создан ещё в XVII веке. Его стены, сотканные из зачарованного льда и света, никогда не таяли, а купол, украшенный движущимися фресками великих целителей прошлого, менялся в зависимости от времени суток. Там собрались лучшие умы со всего мира: Альберто Мендоза из Испании, специалист по магическим травмам, полученных волшебной растительностью. Ли Цянь из Китая, мастер акупунктуры с использованием волшебных игл. Элеонора Вандербильт из Америки, разработавшая зелье, замедляющее старение. Но больше всего её заинтересовал секционный зал по тёмной магии — мрачный, освещённый лишь голубоватыми шарами света, где говорили шёпотом. Именно там она впервые увидела его. Высокий, худощавый мужчина в тёмно-серых одеждах, без мантии целителя, без опознавательных знаков. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но, когда он поднял голову, она увидела ледяные голубые глаза — такие же холодные и ясные, как горные озёра. Он не представлялся, не участвовал в общих обсуждениях. Но когда зашла речь о проклятиях, оставленных тёмными волшебниками прошлого, он внезапно заговорил: «Большинство проклятий не исчезают. Они… эволюционируют.» Гермиона тогда не могла остаться в стороне. «Вы говорите, как будто они живые» Тогда она заметила, как его взгляд скользнул по ней, оценивающе. «А разве нет?» После заседания она нашла его в закрытой библиотеке Конгресса, где он изучал древний фолиант с рунами. «— Кто вы? — Ульрих Нильсен. Но это ничего вам не скажет. — Почему вы говорите о проклятиях, как о существах? — Потому что некоторые из них умнее нас. Они ждут.» Он ушёл той же ночью, не оставив никаких контактов. Это был самый странный диалог в её жизни. Позже она узнала от своего наставника, кто был этот таинственный человек. Ульрих Нильсен – главный и единственный ведущий целитель Храма вечного исцеления, скрытый, очень замкнутый человек. Последние тридцать лет является самым лучшим в диагностике и лечении тёмных проклятий. Живёт в древнем и закрытом городе Иерихон, где магглы и волшебники живут в гармонии. В каждой системе, в каждом учреждении, в каждой семье здесь волшебники сосуществуют бок о бок с маглами. После её назначения главой отделения, она не раз слышала, как её сравнивают с ним. Учитывая его репутацию – ей это льстило. — Да, — ответила Грейнджер, выходя из своих воспоминаний. — Согласно моим источникам, глава семейства не раз писал письма в Иерихон. Как вы можете понять, — он жестом указал на лежащую перед ним стопку пергаментов в папке, — он ничем им не помог. Гермиона уже было хотела что-то добавить, как была прервана жестом руки волшебника, сидящего напротив. — Если быть точнее – он не ответил ни на одно их письмо. Гермиона тут же откинулась на кресле и задумалась. — А как нам всем известно, Гермиона, — он ехидно улыбнулся и посмотрел на неё поверх своих очков, — Вы являетесь главным и, смею добавить, самым лучшим диагностом и целителем тёмных проклятий в Лондоне. Нет. Во всей Великобритании. Гермиона почувствовала, как щеки заливаются краской. Она никогда к этому не привыкнет. Чтобы сбить с себя эти ненужное смущение, она резко открыла свой блокнот, покоившийся до этого на её коленях, и принялась перечитывать свои заметки. Кабинет Пая погрузился в тяжёлое молчание после его слов. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь витражные окна, рисовали на дубовых панелях стен причудливые узоры. — Я заметила, что в диагностических чарах, используемых на миссис Малфой, не были использованы Vulnera Sanentur, — произнесла Гермиона, проводя пальцем по соответствующей строке в блокноте. Её голос звучал ровно, но в углах губ дрожала едва заметная тень раздражения. — Не все целители могут признать ум такого молодого колдомедика, Гермиона, — ответил он, и в его голосе слышалась горькая правда, выстраданная за десятилетия работы. — Бред какой-то… — фыркнула она. — Согласен, — неожиданно поддержал её Пай, и в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее ту искру бунтарства, что когда-то, в далёкой молодости, возможно, приводила его в подобные же столкновения с системой. Её пальцы сжали блокнот так, что костяшки побелели, но взгляд был устремлён куда-то далеко — сквозь стены, сквозь время, в те дни, когда она впервые столкнулась с этим глупым, необъяснимым предубеждением. Как будто количество прожитых лет автоматически прибавляло мудрости, ум оценивался наличием седины в волосах, а свежий взгляд и новые идеи были чем-то подозрительным. Пай наблюдал за ней, его опытный взгляд читал каждую эмоцию на её лице. Когда он заговорил снова, его голос звучал тише, но твёрже: — Именно поэтому с этим делом справитесь Вы, мисс Грейнджер, а не они. Эти слова вернули Гермиону в настоящее. Она медленно выдохнула, разжала пальцы и провела рукой по страницам блокнота, сглаживая нечаянно оставленные складки. — Значит, будем работать, — заключила она, и в этих простых словах звучала вся её решимость — та самая, что когда-то помогала ей бороться с предрассудками в Хогвартсе, в Министерстве, а теперь и здесь, в этих древних стенах Святого Мунго. — Если бы не Ваши принципы, Гермиона, Вы бы уже сидели в кресле министра магии. Пай кивнул, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто профессиональное одобрение — это было признание равного, каким бы молодым этот равный ни был. — Я свяжусь с семьёй и уведомлю, что Вы взяли их дело. Дверь кабинета Пая закрылась за ней с мягким щелчком, но Гермиона уже не слышала этого звука. Её сознание было переполнено противоречивыми чувствами, которые кружились в голове, как осенние листья в вихре ветра. Раздражение, неизвестность, смущение. Что, если у меня не получится? Она часто, в особо тяжёлых случаях, сомневалась в себе. Почему опыт до сих пор измеряется годами, а не умом? Раздражение кололось под кожей, каждый раз, когда она слышала снисходительный или насмешливый тон собеседника. Или, когда слышала краем уха сплетни других колдомедиков, сомневающихся в её знаниях. Но наравне с этими чувствами, в груди теплится смущение. Редкая похвала от Пая одновременно радовала и сковывала. Проходя мимо палат, Гермиона не заметила, как бумажная птица, посланная из аптеки, трижды кружила над её головой, тщетно пытаясь вручить послание. Только оказавшись в своём кабинете, Гермиона словно очнулась. Взгляд упал на магические часы в углу — сложный механизм с двенадцатью стрелками показывал без пяти полдень. Ведьма с ужасом вспомнила, что договаривалась пообедать с Джинни в магловском кафе «Чеширский кот». Коридор, ведущий к лифту, был погружен в странный полумрак – светильники, обычно яркие, сегодня мерцали неровно, будто сама больница затаила дыхание. Гермиона шла быстро, торопясь на встречу с Джинни, но тени на стенах, казалось, тянулись за ней, становясь длиннее с каждым шагом. И тогда она увидела ее. Пациентка, чьё пребывание здесь было не меньшим, чем у четы Лонгботтом. Её фигура, иссохшая за долгие годы заточения в этих стенах, напоминала тень. Пальцы, похожие на скрюченные ветви, нервно теребили края больничного халата. К сожалению, некоторые процессы необратимы. На ней, конечно, не был использован круциатус, как на родителях Невилла, но существует ещё не мало проклятий, что могут оставить неизлечимый след, при наличии ясного сознания и ума. Гермиона знала её историю. Не сломленная пытками, но разрушенная собственным даром. Где-то в глубине души она всегда скептически относилась к пророчествам – слишком много лжи видела в предсказаниях Трелони. Но эта женщина... в её случае безумие и пророческий дар переплелись в жутком танце. Она уже хотела пройти мимо, обрадовавшись, что сегодня обойдётся без сцен, как вдруг... Все произошло мгновенно. Костлявые пальцы впились в её плечи с неожиданной силой. Гнилостное дыхание опалило лицо, когда пациентка зашептала что-то нечленораздельное. Её глаза – мутные, но с островками пугающей ясности – сверлили Гермиону насквозь. – Ее защита вот-вот треснет... – прошипела она, и эти слова, несмотря на отсутствие зубов, прозвучали жутко чётко. – Твоё тело... Ледяная ладонь прижалась к животу Гермионы. В тот же миг по телу пробежал электрический разряд ужаса. Не потому, что прикосновение было неприятным – а потому что оно совпало с её последними тайными страхами. Но лишь на секунду. Она отшатнулась так резко, что пациентка едва не упала. Коридор внезапно наполнился топотом ног – колдомедики с шумом окружили больную, вливая ей в рот перламутровое зелье – сильнодействующее успокоительное. Гермиона, не приняв бормотания старухи всерьёз (та часто что-то «предсказывала» и ничего из этого никогда не сбывалось), резко развернулась и продолжила свой путь, быстро проводя палочкой по своему больничному халату – и тот мгновенно превратился в лёгкое, апельсиновое платье в мелкую бежевую полоску. Обычное платье – ничего вычурного, просто, уютно, практично. Гермиона часто использовала этот приём, когда в обеды рабочих будней выходила за пределы больницы в магловское общество. Лёгкая утренняя прохлада отступила, уступая место солнечному жаркому дню. Через семь минут она уже была в кафе, где, сидя у окна и подёргивая ногой сидела её заждавшаяся подруга. — Мерлин, Джин, прости, как всегда, много работы, — запыхавшись произнесла Гермиона, целуя её в щеку в приветственном жесте. — Если бы я не знала, где ты работаешь, ты бы точно наслушалась от меня, — улыбнувшись произнесла Уизли, делая глоток мандаринового холодного чая. — Ты не против? А то ужасно хотелось пить. — Шутишь что ли? — удивилась Грейнджер, принимая из рук подруги меню. — Ты уже выбрала? Я жуть какая голодная. — Да. Буду пасту Тальятелли. Слышала, она тут очень вкусная — ответила ей подруга и подозвала к ним официанта подняв руку. Спустя пару минут, закончив принимать заказ у соседнего столика, к ним подошёл молодой парень, на бейджике которого было имя «Эрик». — Мне, пожалуйста, Тальятелле и повторите холодный чай, спасибо, — протараторила рыжая, переводя взгляд на подругу. — Тыквенный суп, салат капрезе, тот же чай, что и моей подруге и можно, пожалуйста, салат «Тёплый» с собой? Спасибо, — Гермиона закрыла меню и отдала его официанту. Тот, сделав запись и продублировав заказ, кивнул и оставил их. — Ну? Два месяца не виделись Джин. Как ты? Я так соскучилась, — искренне призналась Гермиона. — Я тоже, Гермиона. Тренер как с цепи сорвался. Полтора месяца безвылазных тренировок перед игрой. Даже на день рождение Джорджа не отпустил. Ну, по крайней мере это все окупилось. Как ты знаешь, наша команда выиграла на матче против Паддлмир Юнайтед. Джинни являлась вторым самым лучшим игроком, насколько знала Гермиона, в квиддичной команде Холихедских гарпий. Гарри сделал ей предложение прям на поле для квиддича в Шотландии, после её первой победы, а сейчас они воспитывают своего первенца – Джеймса Сириуса Поттера. Правда, мелкий чаще остаётся с родителями Джинни так как та вечно на играх, которые она не смогла бросить, боясь потерять место, а Гарри был завален работой в Министерстве в роли Аврора. Ходят слухи, его хотят сделать главой Управления Аврорами. — Знаю, — улыбнулась подруга. Рон все уши прожужжал ей на то, что его сестра чемпион. На мгновенье между ними настала тишина, которая никогда не была напитана неловкостью. Они могли часами сидеть, занятый каждый своим делом или размышлениями, но при этом находиться рядом. За столько лет дружбы они стали сёстрами друг для друга. — Как дела…с Роном? — аккуратно начала та. Она видела, что между ними двумя не все гладко, что беспокоило её как лучшую подругу и сестру. Гермиона ощутила, как что-то холодное и тяжёлое сжимается у неё глубоко внутри, будто невидимая рука сдавила лёд в её груди. И обычно — всегда, неизменно — она не говорила ни с кем о том, что чувствует. Никогда. Годы работы в колдомедицине, ежедневные встречи с болью, отчаянием и самыми тёмными проявлениями магических недугов приучили её к железной самодисциплине. Её собственные чувства постепенно атрофировались, как неиспользуемая мышца, уступив место профессиональной отстранённости и холодному анализу. Но вечные ссоры, изматывающий стресс, что следовал за каждым из них, стали медленно, но верно точить её броню. В её взгляде, всегда твёрдом и собранном, теперь иногда мелькала трещина — мимолётная, едва уловимая тень усталости и незащищённости. И это не могло укрыться от проницательного, заботливого взгляда Джиневры Уизли, которая с материнской чуткостью подмечала малейшие изменения в тех, кого любила. — Нормально. Вроде. Да. Нормально. Слова вышли слишком быстро, слишком ровно — как заученное заклинание, лишённое магии. Джинни улыбнулась, но в её глазах читалось что-то большее — понимание, смешанное с грустью. — Как-то не уверенно, — мягко заметила она. — Дорогая, я же все вижу. Я приму любой твой выбор, — она положила свою ладонь поверх ладони Грейнджер. — Все равно, что это мой брат. Жизнь одна, и она твоя. Гермиона лишь тихо вздохнула, поджав губы и слегка, едва заметно, кивнула головой. Но потом слова сами начали вырываться наружу, как вода из треснувшего кувшина: — Мы мало проводим время вместе…он отстранился... Она говорила о работе, которая пожирала все её силы. О Роне, который жаловался на их разрозненные жизни. О том, как они больше не находили общих тем — даже шутки стали разными. — А ещё... Голос дрогнул. — Он постоянно говорит...говорил о детях. Приводя вас в пример. Джинни замерла. Её глаза, такие же яркие, как у всех Уизли, с жалостью посмотрели на подругу. — Герм… — Нет, Джинни, ты не подумай. Я обожаю Джеймса всем сердцем, — девушка посмотрела в глаза подруги. — Но я не хочу своих. Пока не хочу. Хотя…мы пытались. Не буду врать – это было страшно, что однажды я узнаю, что беременна. И это так давило. А потом он предположил, что всему виной моя работа, Джин! И потом...потом...все изменилось. Он изменился. Джинни недоуменно посмотрела на неё, требуя продолжения. Гермиона начала быстро дышать, словно вот-вот у неё случится паническая атака. Рыжая чувствовала в своей ладони, как Грейнджер потряхивает. — Всему виной стресс от работы. Так он считает. Я тоже…думала об этом. Но в том ключе, что потеряю место, уйдя в декрет. Я так много сил и времени потратила на все это. Я просто не могу позволить себе. Может. Чуть позже… основательно возьмусь за это... «Это». Так она называла их попытки завести детей. Так она называла предполагаемую беременность. Она понимала головой, что можно нанять няню, можно попросить Молли и Артура, Джинни и Гарри, в конце концов. Но первое время, хотя бы полгода, мать должна быть с ребёнком. Именно мать. В добавок к этому, учитывая её тесную связь с тёмной магией и артефактами, ей вообще не следует находиться в своём отделении. И Рон не раз высказывал, что не позволит ей работать в положении. На её практике, три сотрудницы её отделения уходили с первых дней беременности в декрет, а возвращались, минимум, через полтора года. Гермиона никогда не хотела портить отношения с Роном, тем более вот так – из-за работы, их будущего. Но, кажется, потерять работу она боялась ещё сильнее. — Мерлин, Гермиона. Я не знала, что все настолько… — Уизли встала со своего места и подошла к подруге, чтобы обнять и успокоить её. — Хочешь я попрошу Гарри поговорить с ним? Или хочешь я сама… — Нет! — тут же была перебита. Уизли пересела на своё место, обеспокоенно глядя на Гермиону. — Не надо. Это только наше с ним дело. Я сама… мы сами разберёмся, — подытожила она как раз в тот момент, когда им принесли заказ. Они ещё какое-то время смотрели друг на друга, а потом одновременно отвернулись к окну, каждая в своих мыслях. За стеклом мир продолжал жить своей жизнью: прохожие спешили по своим делам, дети смеялись, солнце освещало крыши Лондона. А внутри кафе две девушки сидели в тишине, окружённые всем, что было сказано... И всем, что осталось невысказанным. Гермиона не хотела омрачнять ещё больше их встречу, которую они так с нетерпением ждали, учитывая долгое отсутствие Джинни. Гермиона с наслаждением вдохнула пряный воздух, позволяя запахам магловской кухни на мгновение стереть горечь недавнего разговора. — Ах… Пахнет просто божественно, — воскликнула она чуть слишком бодро, пальцами нервно перебирая край салфетки. Джинни, всегда чуткая к настроениям, мгновенно подхватила новую тему. Её рыжие локоны затрепетали, когда она с энтузиазмом наклонилась к тарелке. Они погрузились в мир безопасных тем: последний матч Холихедских Гарпий, новый абсурдный указ Министерства о запрете летающих самоваров, как Полумна умудрилась приручить докси в своём зверинце. Прощание у выхода было тёплым, но в объятиях Джинни чувствовалась едва уловимая напряжённость — будто она хотела сказать что-то ещё, но сжала губы, лишь крепче прижав подругу. Дверь кафе захлопнулась за ней с весёлым звоном колокольчика. Улица встретила Гермиону шумом Лондона — рёвом машин, криками уличных торговцев, смехом детей у фонтана. Но всё это казалось далёким, как будто она шла по дну прозрачного озера, а мир вокруг был лишь искажённым отражением. На губах ещё оставался сладковатый привкус мандаринового чая. И горькое послевкусие невысказанного. Вернувшись в больницу Св. Мунго, Грейнджер шагала по коридору отделения Недугов от заклятий, машинально поправляя пару непослушных прядей, выбившихся из её уже не очень элегантного пучка. Воздух вокруг был свеж и слегка звенел от остаточной магии — видимо, кто-то недавно использовал заклинание очищения, оставив после себя лёгкий озонный оттенок. Переступив порог своего кабинета, Гермиона взмахнула палочкой, и в мгновение ока её лёгкое летнее платье обратно сменилось на официальную форму больницы. Сумочка аккуратно приземлилась на журнальный столик, а сама она подошла к рабочему столу, где её ждала гора писем из Министерства, отчётов и запросов на консультацию. День прошёл плавно, как река, текущая в своём русле, без происшествий. Часы, находящиеся в дальнем углу, показывали без пяти шесть вечера. Время, казалось, замедлило свой бег, словно ожидало чего-то важного. Тишина, окутывающая её, была как мягкий плед, который обволакивал её усталую душу. Потянувшись в своём кресле, Гермиона приняла решение заканчивать на сегодня работу. Рон наверняка уже дома. Она встала и подошла к окну. Внизу, чуть вдалеке, мерцали огни вечернего Лондона; машины проплывали как светлячки, а где-то в высоте мигал красный глаз самолёта. В темноте вздыхал лёгкий весенний ветер, и ей казалось, что это шепчутся портреты в коридорах больницы. На мгновенье ей почудилось, что в переулке мелькнул чей-то силуэт – но нет, это просто сова, спешащая с поздним письмом. Взмахом волшебной палочки она сменила свою больничную форму на повседневный костюм, в виде брюк и рубашки и распустила тугой пучок, позволив волосам раскинутся мягкими волнами вдоль её плеч. Ведьма схватила свою сумочку со стола и плащ с вешалки, почти прикоснулась к ручке двери, как та сама, нагло и без стука, отворилась. Резкий запах мяты и кофе ударил в нос. Он стоял на пороге, залитый желтоватым светом коридорных ламп, и этот свет придавал его обычно холодным чертам странную теплоту — или, может, это было лишь игрой тени. Гермиона почувствовала, как воздух вокруг сгустился, будто перед грозой. Весна за окном внезапно перестала существовать — остались только эти серые глаза, в которых читалось что-то неуловимое: усталость, вызов, а может, даже просьба? Он сделал шаг вперёд, и дверь захлопнулась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком. Она застыла, будто её поразили петрификусом. — Малфой?
